— Какой нам царь пригоден есть?.. Ещё гремит над головами гроза и не утихла брань в пределах царства… Сдаётся, попервоначалу воеводу нам смелого надобно… Штоб был отважный, мудрый… Штобы покой и силу и славу уготовил всей Земле и царству нашему!..
— Воеводу!.. Вестимо!.. Царь-воевода должен быть!.. Князя Пожарского царём! — послышались возгласы с разных сторон.
— И думать нечего о том! — громко, негодующим голосом отозвался Пожарский. — Тише вы там!.. Дайте говорить честному иноку… Молчите все!..
Передохнув во время перерыва, плавно, ровным, сильным голосом привычного к своему делу проповедника дальше повёл речь Авраамий.
— Да, тогда же мне и пришло на мысли снова: «Мало ль воевод преславных найдётся в нашем царстве!..» Уж ежели лучших выбирать, так придётся сразу двоих алибо троих нам выбрать… не то и четверых… Вот как бывало у римлянов… И пусть все они будут — цари!
— Нет! Нет! Один!.. Нам — одного лишь надо! — послышался общий взрыв голосов.
— И я скажу: нам надоть одного! Так, скажем, самого мудрого?.. Знатнейшего из всех иных по роду, по породе?.. Но мало ли в совете царском наберётся разумных и знатнейших князей, бояр… Вон к Жигимонту только мы послали их почитай што сотни три с людьми служилыми, с дворянами считая… Отборные все люди! Пошли они, седые, разумные, высокие породой. И, слышь, доселе назад ни с чем и не вернулись!.. Так, видно, породы и ума, всё это — мало для царя!.. Когда Земля сама себе державца выбирает… Старого взять?.. Гляди, он больно стар… Не одолеет тяготы великой, сану царского… А ежели взять помоложе?.. Братие, поведайте! Што, ежели да взять нам молодого!.. Разумные, седые советники послужат ему своим разумом и знанием… Могучие воеводы ему силою своею послужат… А царь послужит Господу за нас своею юной, чистою душою, далёкою от всякого греха и скверны житейской!.. Да сам — расти и поучаться будет делу царскому… Юноша-царь и народ свой любить сумеет больше, горячей, чем человек немолодой, усталый от годов…
— Ну да… вестимо!.. Стариков не надо! — откликнулась ритору громада людская, захваченная умной, вкрадчивой, красивой речью инока.
— А коли так… Я, пожалуй, теперя имя назвать могу! — сильно начал Авраамий. — Приходили ко мне люди многие… Со слезами просили назвать… Галичане, ярославцы, костромичи, да и казаки были… И все в одно… Все бажают: взять Михаила Романова!
Оборвал речь умный оратор.
Но весь простор, заполненный людьми, подхватил и закончил её:
— Михайлу!.. Сына Филаретова!.. Его мы волим!.. Пусть Михайло будет царь!
— И мы все — за Михайлу Романова! — врезали свои сильные голоса есаулы казацкие.
— Мы — Трубецкого волим!..
— Владислава…
— Царь — Воротынский!..
Так надрывались редкие голоса.
Но их покрыл, затопил общий гул:
— Нет!.. Михаила!!!
— Гляди, так разом и пройдёт отродье Филарета! — зашептал Шуйский Грамматину, сидящему рядом. — Поотложить бы дело хоша на короткий час… Да посулить ошшо послам посулы и дать наличными… Ещё сейчас смутить всех можно… А, как мыслишь?..
— Да, можно, княженька… как ни толкуй, а для такого дела — мало нас! Послов ещё не съехалося чуть не половина из тех, што были званы… Ты объяви, да потвёрже!
— Бог дал нам добрый час!.. Дошли до дела! Послушайте, люди добрые, што я сказать желаю! — подымаясь, громко заявил Шуйский.
— Князь просит речи! Тише! Тихо, вы! — ударяя по столу рукоятью тяжёлого кинжала, прикрикнул Пожарский на казаков, которые больше всех галдели и горячились.
Высоко поднял свой голос Шуйский среди стихающего общего ропота и гула.
