Полный месяц обливает своим холодным, ясным сиянием большое, занесённое до половины снегами село, где расположился значительный польский отряд из числа тех, которые ещё не вернулись домой, а рыскали по Московскому царству, поджидая Владислава или самого Жигимонта, обещавшего привести большую рать на Русь и поправить всё, что потеряно было за последний год.
Высокие языки пламени и мириады искр разлетаются по ветру от больших костров, разложенных польскими патрулями, охраняющими сон своих товарищей. Темнеют вокруг костров очертания воинов в полном вооружении… Иные лежат на снегу, закутавшись в бурки, отнятые у казаков, или в богатые меховые шубы, захваченные при грабежах у россиян.
Лошади тоже вздрагивают порою от холода и жмутся к огню, тянут морды ближе к дыму и пламени, словно ловят тёплую струю воздуха, чтобы обогреть себя.
В большой, довольно просторной хате, отведённой главному начальнику, полковнику Краевскому, собрались почти все ротмистры, капитаны и хорунжие, составляющие нечто вроде штаба при отряде.
Только из окон этой хаты и видится свет, падая красноватыми узкими полосами на сверкающий снеговой покров, озарённый луною. Шум и говор несётся из хаты, из её единственной, довольно обширной горницы, которая вместе с небольшими сенцами и составляет всё помещение избы.
Большой некрашеный стол, стоящий, по обычаю, в переднем углу, окружён молодыми и пожилыми воинами, поляками, литовцами, венгерцами, немцами, которых тоже немало пришло в Россию с полками Хотькевича, отброшенными от Москвы великим земским ополчением.
Два смоляных факела озаряют простор избы, оставляя густые, тёмные тени в её углах и над полатями, занимающими почти треть пространства. Кроме того, на столе поставлен дорогой канделябр, украденный из богатого боярского дома, а может быть, и из царских палат, и в нём, оплывая, тускло мигают тонкие сальные свечи, чадя и потрескивая, когда фитиль нагорит и свеча начинает гаснуть. Одна восковая, из церкви взятая, толстая свеча, — укреплённая кое-как в серебряном, большом шандале, — стоит подле хозяина, полковника, озаряя ярко его усатое, отмеченное шрамом, лицо и целую кучу золотых и серебряных монет, лежащую тут же. Перед другими собеседниками тоже лежат кучки монет, но не такие внушительные. Фляги с вином, полные и опустевшие кубки и чарки стоят тут же, оставляя мокрые круги на дереве стола. Рейтары, заменяя прислугу, убирают пустые фляги и жбаны, наливают кубки, приносят новые запасы водки, мёду и вина, всяких напитков, которые составляют значительную часть груза в обозе, следующем за отрядом.
Играет в кости шумная, весёлая, полупьяная уже компания. Табачный дым носится по горнице, клубами, длинными прядями вырывается в холодные сени вместе с тёплым, душным воздухом, когда слуги раскрывают двери, унося или принося что-нибудь.
Перед одним только, пожилым уже, тучным, краснолицым ротмистром лежит куча денег почти такая же внушительная, как и перед полковником. Он каждый раз, взяв в руки кубок с костями, раньше чем выбросить очки, долго шевелит бокалом, перебрасывает в нём кости, в то же время тихо шепча не то заклинания, не то — молитвы, а скорее, и то, и другое вместе, причём быстро осеняет свободной рукою свою грудь мелкими, частыми знамениями католического креста.
И почти никто не выбрасывает таких крупных очков, как этот ротмистр. А каждый свой удачный удар, каждый выигрыш он запивает полными чарками водки или вина, всё равно, что стоит поближе, что подольёт ему слуга.
— Пан ротмистр, нынче пану везёт, как москвичу, который сорвался с польской петли! — не то шутя, не то выражая неудовольствие, бросил партнёру Краевский, придвигая ему новую, изрядную щепоть золотых, и ефимков, и рублёвиков, всего, что набрали почтенные воины за своё пребывание во вражеской, богатой раньше, Москве.
— Ну, у меня ни один не обрывался! — пробурчал довольным тоном счастливый игрок. — Разве, бывало, разведёшь хороший костёр под ногами у висельника… Чтобы он пятки мог погреть немножко… Тут, случалось, верёвка и перегорит, и попадёт москаль на угольки, там и поджаривается… А иначе — ни-ни!.. Повешен, так виси, пся крев!..
— Пан — молодец известный!.. Стой! Моя, моя ставка, наконец! — обрадовался Краевский. — А теперь — пану ротмистру… Кидай, вацпан! Твой черёд!..
— Видно, Зоська разлюбила пана полковника, — досадливо заворчал ротмистр, ожидавший взять ставку. — Ишь, больно сегодня вацпан полковник в игре удачлив… Примета старая…
— Ну, не стоит думать о Зоське!.. Твоё здоровье, пан полковник!..
Чокнулись, зазвенели кубки и чарки серебрёные и позолоченные, тоже из московских кладовых.
— Вижу я, паны, от скуки вы плетёте вздор! — оставляя чарку, сказал Краевский. — А вот когда царя возьмут себе москали — снова нам с ними бой предстоит… Тогда и веселее будет… А рыскать по городкам, по сёлам, собирать кур да яйца в жалких домишках да избах… Это не больно весело!..
— Выбор уж был, как слышно! — заметил капитан Маскевич, знающий по-русски и собирающий слухи и вести по пути. — Какого-то Романова выбрали на соборе москали.
