Фёдор Бармин, нашедший сильных покровителей и у царя, и у Макария, был отпущен в «лёгком подозрении», но оставался ещё духовником царским, пообещав митрополиту покорствовать во всём и в дела мирские не мешаться отнюдь.
Воротясь на Москву, Иван не забыл своего обещания — побывал у Алексея Адашева.
Тот жил уже не в Китай-городе, у отца, а, как царский постельничий, устроился в самом Кремле по правую руку Ризположенских, теперь Троицких ворот, по левую сторону которых темнели тюремные срубы с потайными подземными тюрьмами, мешками каменными…
Ворота же сами представляли из себя две высоких башни, первая «Собакина» по прозванью, по одну, другая по ту сторону Неглинки-реки. Обе башни были соединены крытым мостом, с бойницами поверх покрытия. Таким образом, внизу ехать, а вверху ходить можно было. Сбоку каменной кладки для береговых жителей, селившихся за стенами, были ещё деревянные мостки через воду перекинуты.
Двор Алексея Адашева, граничащий с владениями Семена Никитича Годунова, не так велик и посадист был, как двор старика, Фёдора Григорьевича, но всё же изряден. А жилые покои просторней даже и лучше убраны, чем у отца. Нежданно в гости сюда царь пожаловал. Жена Алексея, Настасья, урождённая Сатина, и подруги — гостьи, бывшие у ней и гулявшие по саду, — притворились сильно напуганными, когда Иван, в сопровождении самого Адашева, появился перед ними.
Не знал, конечно, царь, что, пока седлали коня ему, после того, как он объявил: «Алёша, а нынче я к тебе нагряну…» — что в этот самый миг помчался вестник к Адашевой с упреждением.
А Настя, добрая и ласковая на вид, красавица, с серыми навыкате глазами и полной грудью, была не глупа и мужу покорна. Начеку жила, и всё уж давно у ней было налажено, с подругами уговорено.
Пока дворцовым двором и проулками нелюдными добрался Иван до Адашевых — там всё было готово.
Приняли честь честью царя.
Сама хозяйка мёду первую чару поднесла и расцеловалась с гостем. И все её подруги — больше девушки, так как недавно повенчанная Настя ещё сохраняла связи с подругами, — все должны были угощать да целоваться с юным царём, благо, и он очень охоч на это, и они не прочь светлого государя-красавчика потешить.
Все как на подбор красавицы здесь собрались. А больше всех приглянулась царю весёлая, бойкая да разбитная боярышня Анастасия Романовна Захарьина. Хотя не княжеского, боярского только роду девушка, но славной, почётной семьи, особенно тем отмеченной, что за многие годы ни к единой крамоле Захарьины не причастны, ни к какой из партий боярских и княжеских не примыкали. Не так давно умер отец девушки, боярин Роман Юрьевич, всю свою жизнь честно служивший отцу Ивана и ему самому. И своё невольное уважение к имени Захарьиных при встрече перенёс на Анастасию царь, хотя вообще ни боярским, ни княжеским дочерям спуску при случае не давал.
К тому же Анастасия глядела так ясно и доверчиво своими тёмными, прекрасными, детски чистыми глазами, так искренно радовалась вниманию, оказанному ей со стороны царя, так звонко и заразительно хохотала всякой шутке, всякой резвой выходке, что в юноше чувственное волнение, вызванное видом миловидной и весёлой девушки, совсем потонуло среди тысячи иных, тонких и приятных душе, ощущений: жалости, восторга, детского веселья, какого никогда почти и не знал печально взраставший Иван. Таким беззаботным весельем он сейчас же заразился от простой, милой боярышни.
Зазвонили к вечерне. Притихла весёлая компания. Перекрестились все. Расходиться настала пора. Но первое свидание было не последним.
Вернулся во дворец Иван и долгое время ходил радостный, тихий какой-то, ещё более юный на вид. А то много старше своих пятнадцати лет казался царь, особенно в минуты гнева. Раньше дня не проходило, чтобы не гневался на кого-нибудь. А тут без шуму несколько дней прошло, и не затевал своих обычных дебошей Иван.
Пособники в безобразиях, не любившие смирения в Иване, задумались:
— Что за перемена в царе?..
Скоро всё обозначилось.
У Адашева сперва, а там и у Захарьиных, куда царь зачастил, будто бы в благодарность Никите за коломенскую передрягу и спасение, — везде Иван старался сейчас же с Анастасией увидаться и как можно дольше побыть наедине с девушкой.
Захарьины опасались сперва. Знали, каков охотник царь в чужих лесах на куниц-девиц. Но скоро успокоились, когда пересказала им сестра, как ведёт себя он и что толкует ей.
Но всё-таки опечалились.
— Не будет проку из этого! Нешто первые бояре допустят до благого конца… Особливо Глинские, Бельские! Живьём сглотнут.
— Вестимо, не допустят! — подтвердил и старик-дядя, боярин Михаил Юрьевич, после смерти отца их, Романа, занявший место главы семейства. — А впрочем, — поглаживая бороду, процедил он сквозь зубы, — глядя ещё по…
И не докончил, за хлопоты принялся. К митрополиту заглянул, к Адашеву удосужился, хотя тот и много боярина моложе, да очень его царь за последние дни возлюбил!
События быстро одно за другим пошли, словно с горы покатились.
