— То-то ж!.. Ведь одна сторона ваша здеся… Истцы вы только… Нетути ответчика… И застоять за него некому… Молчи, дядя!.. — приказал он Юрию Глинскому, видя, что тот готов заговорить. — Молчи, когда тебя не спрашивают… Не к тебе, ко мне пришли… Смерды, рабы мои… Моя и воля… Ну, люди добрые, заступники мирские, изготовляйтесь на суд Божий… Огнём судить вас буду, по-старому, по Судебнику, по обычаю дедовскому. Вытерпите — ваша взяла. Смещу наместника, другого, поласковей, дам, чтобы и вам, и суседям вашим, новгородцам, моим смердам покорным, угождал… Чтобы земля о правде не печаловалась… Эй, вы! Кто там… Раздеть их. На землю клади. Попытаем старичков!..
Мигом были раздеты донага несчастные… на землю повалены… И началась безобразная, дикая потеха. Отуманенный злобой и вином, Иван сам принялся и приспешникам велел горячим вином обливать псковичей, бороды палить им свечой… Волосы, вспыхивая, трещали… В воздухе, кроме винных паров, запахло словно палёной шерстью… горелым мясом…
А Иван всё переспрашивает:
— Так на своём стоите: правда ваша? Слова ваши истинные? Не поклёпы все одни, а верная жалоба?
— Истинно, осударь!.. — отвечали псковичи, терпеливо снося испытание. — Всё правда чистая… И пусть по правде нашей Господь нас помилует…
Готов уж был прекратить пытку Иван. Да искоса на Адашева глянул, так, мельком…
Стоит тот бледный, слёзы застыли на очах, только что по щекам не катятся. Совсем скорбный ангел, о грешной душе тоскующий…
И новый прилив тоски, смешанный с какой-то бессознательной яростью, объял душу больного царя. С новой силой злоба вспыхнула, словно желая всякое раскаяние в душе подавить…
Жжёт псковичей Иван и допрашивает:
— Правду ли говорили?.. Обидели вас?
— Правду, осударь! — неизменно твердят посланцы.
Всё больше и больше распаляется сердце Ивана… Часа два уже длится испытание. Ещё немного — и погибнут несчастные… Пена на устах Ивана… В глазах — огоньки. Верно, припадок близко. Мало ли что в болезни прикажет царь?!
Вдруг всадник прискакал… В мыле конь… Сам едва на коне держится…
Так и свалился наземь к ногам царя, дышит тяжело…
— Што такое? Мятеж, што ли, на Москве?.. От кого ты?..
— От отца митрополита… На Москву, царь, торопись. В сей же час сряжайся… Отец митрополит неотложно наказывал…
— Да што такое?.. Выкладывай, смерд, живее, не то ножом прыти прибавлю…
— Ох, осударь! Чудо большое… Чудо недоброе… Вот часу нет, со звонницы с великой с Ивановской…
— Ну, ну?.. — торопил едва дышащего гонца царь.
— Колокол главный… Благовестник отпал… Быть великим бедам, святый отче митрополит сказывал. На Москву поспешай…
Как один человек, все здесь бывшие ахнули… Как один человек, креститься стали, покаянные псалмы шептать…
И царь со всеми…
Опомнился спустя мгновенье…
— Коня подавайте! — кричит.
Подали коня ему и всем приближёнными… Поскакали все с места на Москву, не глядя, что ночь надвигается.
Подняла оставшаяся челядь брошенных наземь, измученных псковичей…
Отлежались где-то в избе несчастные, чудом спасённые, и молча ко дворам, восвояси побрели.
На знали они, что за Адашева надо было им Бога молить.
Чуть заметил тот болезненное ожесточение Ивана, успел слова два написать, верного человека в Москву погнал, к Макарию прямо, чтоб без души скакал!
И, кстати, упавший колокол не только псковичей спас, но также имя Ивана избавил от большого покора, от гибели беззащитных, безвинных слуг его верных. Не дремали охранители земли Русской. Самое зло на добро старались повернуть друзья народа угнетённого.
Как-никак, а зловещие приметы даром не прошли! Грянул гром ровно через восемнадцать дней после падения «благовестника».
Не послушал Иван ни митрополита, ни близких своих, не укротил нрава. Во дворце Кремлёвском ту же жизнь повёл, что и раньше, в селе Островском.
И те, кто знал, что готовится несчастие, что его отстранить ещё можно, те все молчали о кознях бояр.
— Может, страхом царя доймём, если не словом! Не наш грех, так наша корысть будет. Боярское злодейство используем!
Так решили на общем совете Сильвестр с Макарием и с Адашевым, причём протопоп неизменно был оставлен в приятном убеждении, что всё от него исходит.
На первый ветреный день было назначено у бояр поджог произвесть, чтобы шире пламя разнесло.
Такой день именно выпал во вторник, 22 июня 1547 года. С полуночи ещё ветер так забушевал, что крыши срывались с домов… Людей опрокидывало, лошадей сбивало с ног…
И при этой-то буре, на рассвете на самом, загорелась, вспыхнула, как свеча, церковь деревянная, ветхий храм во имя Воздвиженья Честного Креста, что на Арбате. Восточный ветер здесь от Кремля доносился. Раздул он пламя в одно мгновенье! Огненная река потекла, яркая, широкая, испепеляя жилища, храмы, сады, людей, вплоть до Семчинского сельца, где огненный поток с потоком Москвы-реки встретился и здесь остановиться был вынужден.
На рассвете загорелось, а часа через два весь огромный этот клин городской представлял из себя один сплошной костёр, одно страшное пожарище. К обедням стихать стал огонь за недостатком пищи.
