Всего четыре дня после небывалого такого пожара прошло, а уж жизнь в свою колею вступила. Курятся ещё остатки сгоревших палат и храмов Божиих, вьётся сизый дымок от пепла и головешек, что грудами всюду навалены… Воздух едкой гарью пропитан, дышать тяжело… Земля остыть не успела, раскалённая… А людской муравейник копошится, гудёт, жужжит на все голоса… И чёрные люди, и крестьяне тут окрестные, приезжие с припасом, который так нужен в погорелом городе… И ратники и дьяки, иначе, дельцы площадные, которые здесь именно кабалы строчат, кому надобно… Все тут, до разбежавшихся колодников включительно. Большинство оборванные, закоптелые, обожжённые даже… И все — обозлённые, с душой, напряжённой всеми минувшими ужасами… Напряжены все до того, что и на геройство и на самое грозное дело, на лютое, на свирепое, эту толпу полуголодную одним словом, одним воскликом подвинуть можно!
Гудёт, зловеще рокочет толпа.
Ждут все: нынче бояре о пожоге московском обыск чинить будут.
Появились и бояре наконец, стали на месте на расчищенном, которое раньше метальщики обмели.
Юрий Глинский тут же. Бледный, словно на казнь его вывели. Не хотел он ехать. Да заставили силой почти его.
— Как же, — сказали ему, — о роде твоём обыск, а тебя не будет? Погляди сам, чтобы всё по чести шло!
Пришлось сесть на коня. Едет, а у самого ни кровинки в лице!
За ним, как и за другими боярами, челядь его.
Всю как есть взял он с собой.
Да что в ней проку?
Тонет эта кучка вооружённых людей в ревущем море народном, взволнованном, которое, пожалуй, не менее страшно и гибельно бывает порой, чем беспощадное море пламени.
И на людей-то Юрию поглядеть страшно, и вокруг смотреть тяжело. Сколько потерь! Сколько горя! Какой огонь был! Уцелела вон церковь Вознесения, но камень у неё от жару — где глазурью покрыт, где в песок перегорел… Осела церковь, рухнет того и гляди!
И этот вид пожарища, гул разъярённой толпы, страшно всё как-то влияет на душу Глинского. Он знает, что его ждёт. Тут-то бояре с ним свои счёты и сведут… Чернь за то отомстит, что глух он был к жалобам, когда обиженные челядью его люди простые прибегали к боярину, к дяде царскому…
Настал день расплаты! Так уж скорее… Скорее бы конец! И он близок!
Бирючи уж клич кликали… Бояре обыск начали.
Все рвутся вперёд… Еле-еле стражники напор сдерживают, не дают толпе смять, раздавить всех бояр. А бояре, в богатых, чистых нарядах, недвижно-спокойно стоят, словно островок, вокруг которого плещут, вздымаются и ревут волны прибоя всенародного!
— Кто Москву поджигал? — спрашивают у толпы.
— Глинские поджигали… Бабка царёва — ведунья, еретица… И с сыночками… И с челядью… — вот что упорно, всё грознее и грознее ревут народные волны.
— Смерть им! Подавай их сюды!.. На расправу их нам, выродков литовских!..
Так закричали коноводы, подкупни боярские…
Так заревела за ними толпа, трепеща всей своей напряжённой, озлобленной душой!
Инстинкт самосохранения внезапно проснулся в Юрии Глинском. Незаметно, под охраной своих, он укрылся в стоящем рядом Успенском соборе, который чудом каким-то уцелел и высится на опустошённой площади, чёрный, закоптелый.
Но толпе нужно чем-нибудь разрешить своё напряжение: или подвигом, или кровью.
— Кровью! — решают бояре. Дают приказ близкой челяди.
— В церковь убежал Глинский-злодей, — кричит чей-то голос из толпы боярских слуг.
И вслед за Юрием кидаются натравленные убийцы. Труп Глинского вытаскивают из храма… Сотни рук мелькают… Тысячи проклятий вылетают из пересохших губ…
Через миг обезображенное, кровью залитое тело «поджигателя» выволокли из Кремля через Фроловские ворота и кинули у Лобного места, где по приказу князей и бояр до сих пор только преступников из черни четвертовали и напоказ ставили.
В это же самое время другие толпы людей накинулись на челядь Глинского, на всех этих, чужих по языку и по лицу, людей литовских, усатых, бритобородых!.. Всех постигла та же участь, что и боярина ихнего.
Подвернулись люди северской стороны, где тоже бороду бреют, усы носят. Дети боярские, к роду Глинских непричастные, тоже, за одно сходство с литвинами, поплатились жизнью.
Раз почуяв запах крови, толпа озверела окончательно. Да и бояре не так скоро решили отступиться от своего.
— Уж пугать царя — так вовсю! — говорит кто-то.
И вот в народе раздаются голоса подстрекателей:
— Братцы! С Юрашем покончили… А как же с другим братцем? С конюшим? С Михаилом свет Васильевичем?.. И со старушкой-ведьмой? С Анной-еретичкой?.. Их тоже надобно!..
— Надо бы! Да где они? Чай, схоронились?..
— Не далеко искать. У царя, на Воробьёвых, слышь…
— Только? Вали на Воробьёвы…
И повалили эти звери-люди. Одни — сухим путём. Другие — по воде поплыли.
Не успел прибежать к Ивану вестник с сообщением о трагической гибели дяди Юрия, новые гонцы пришли:
— Государь! Народ сюды кинулся. У тебя хотят бабку вынимать и боярина Михаила Васильича. Налгали им, что прячешь ты сродников тута.
Задрожал Иван от страха и от ярости.
Положим, полон двор стрельцов. И каждую минуту ещё подмога прибывает… Да как знать?..
