Одно неприятно: упорно толкуют, что юный царь сам в поход собирается. Мало ему царской славы и выгоды, у воевод своих, у старейших бояр хочет славу и добычу отнять… А это многим не по сердцу. И вот на брата царёва повлиять постарались, зная, как любит больного Юрия царь Иван.
Пришёл Юрий, сел на своё место и слушает. Ему уж втолковали, что и когда делать надо.
С молитвой приступая к делу, царь первый заговорил:
— На Господа Бога, Вседержителя неба и земли, полагаем все надежды свои. Брат-осударь, Юрий, и Володимер, любезный брат мой, и вы, гости дорогие наши, царевичи, и все бояре, воеводы и советники наши! Слушайте, что скажу вам! По совету отца нашего и молитвенника, митрополита Макария всея Руси, и по вашему слову давно порешено было: воевать Казанский супротивный Юрт, царство агарянское. Сколько терпели мы от них — Бог ведает. На него полагаюсь и на Пречистую Матерь Его, на Богородицу, и на великих чудотворцев московских. Господь-человеколюбец ведает то, что тайна для людей. И ничего я теперь иного не помышляю, ни славы воинской, ни прибытков излишних казне моей государской, но только требую покою христианского. А может ли быть тот покой, пока стоит царство Казанское? Никогда!..
— Никогда!.. Верно!.. — сразу отозвались голоса воевод и бояр помоложе, захваченных за живое первыми словами царя.
Только те, что постарше, — Никита, Ростовский-князь, Шуйские, Хованские, Бельские да Кубенские, кто из ихних тут был, промолчали, ждут, что-то дальше будет.
Конечно, перенесли наушники царю, что о нём бояре толкуют потихоньку, вот он громко им ответ на это даёт. Есть теперь учителя у царя, помимо бояр и князей старинных. Вон Алёшка Адашев за спиной, словно мамлюк стоит. Поп Сильвестр. Да и сам митрополит Макарий. Хоть и к сторонке он жмётся, старый хитрец, а многие смекают, кто и попом Сильвестром, и наперсником Алёшкой вертит. К чему только добираются они? Бог весть! Очевидно, к ослаблению боярскому, к умалению дружины и к прославлению князя московского. Гнут, чтобы действительно только двое было хозяев: великий князь да патриарх, святитель всея Руси…
Смекают это старые бояре и воеводы и слушают молча, чутко ждут, что дальше будет.
А юный Иван, словно конь горячий, почуявший удар шпоры, после сочувственного говора своих молодых сподвижников, начал ещё решительней, ещё горячей:
— Прямые враги и злодеи Христа распятого — злые казанцы! Ни о чём не помышляют ином, только бы мучить православных рабов Церкви Христовой. Ругаются над святым именем Божиим… Церкви оскверняют, иереев муками лютыми жизни лишают. И на всей окрайне московской, которая к Казани глядит, нет ни часу покойного от набегов этих агарян, измаильтян нечестивых! Договоров не знают и знать не хотят. Правды не ведают, слова клятвенного не держат… Так мсти же Ты им, Владыко. А я по пророку реку: не нам, не нам, но имени Твоему славу и одоление дай и ныне, и во веки веков! Аминь!..
— Аминь!.. — набожно отозвались все советники.
— Кто не знает кривды казанской? — продолжал царь. — Нужно ль их обиды и лжи пересказывать?..
— На что, государь? Сами всё знаем! — отозвался Владимир Андреевич, нетерпеливо постукивая рукой по столу. — Ты, великий государь, как решил, говори!
— Ничего не решал я пока. Вместе решать будем. Посланы мною отряды на Свиягу-реку. И вести по посадам и городам дадены, чтобы тут же к весне народ служилый собирался. Да без вашего присуждения делу не зачаться. Как скажете — быть ли войне с Казанью али не быть — так и станет!..
— Быть!.. Быть!.. Конечно!.. Война!.. Война!.. — кто громко, кто степенно, но решительно, сразу отозвались все на вопрос царя.
— Так и быти по сему!.. Пиши, дьяк! По воле Божией, с соизволения митрополичьего, по моему решению и по общему думскому приговору: война с Казанью порешена и объявлена.
Дьяк Клобуков, любимец царя и Адашева, застрочил по хартии гусиным скрипучим пером.
А царь дальше продолжал:
— А как война решена, я сам пойду с войском, с крестоносною хоругвию всего православного воинства, с моим царским стягом и полком. Что на это скажете, дума моя верная, князья и бояре, и все вы? Так ладно ли будет? — спрашивает Иван, но по тону вопроса слышно, что не ждёт он возражений и не примет их.
Молодые и не думают спорить с таким решением царя. Старики воздерживаются от прямого ответа, не решаясь сказать ни да ни нет.
Настало небольшое молчание. В тёплой, душной комнате, где собралось так много людей, воцарилась мёртвая тишина, и только в окна палаты вместе с лучами ясного весеннего солнца врывались звуки неумолчного, весёлого пасхального перезвона. Светлая неделя ещё не отошла, и по всей Москве колокола с утра до вечера так и заливались, раскачиваемые усердием посадских людей и пришельцев деревенских. Гудели колокола и на главной кремлёвской колокольне, на шатровидной звоннице Ивана Лествичника, на месте которой теперь возвышается Иван Великий.
