Третий звонок полностью

Черкасский. И не напоминай! Как подумаю, от страха в солнечном сплетении сосет. Как там, у Самойлова: «Душа живет под солнечным сплетением». Замечательно он писал: «казалось, что она парит везде…», что-то там дальше, забыл, «и лишь в минуты боли, я знаю, есть душа и где она». Хорошо. Может быть, даже очень хорошо. «Как будто душу подгрызает мышь…» Ну, классный он был поэт, просто классный. «Как будто душу подгрызает мышь…»

Черкасский поднимается по лестнице,

Варвара Петровна вновь подсаживается к телевизору.

Черкасский стучит: «Виктор! Виктор!» В комнате замерли.

В комнате у Елены и Дарьи.

Черкасский (стучит в дверь, заходит). Пардон, дамы, разрешите?

Елена. Доброе утро, папа. Как ты? Давление померяем?

Черкасский. Давай, если хочешь. Новости смотрели?

Елена. Там что-нибудь про Андрея?

Черкасский. Слава Богу, нет, а так все то же. (Елена меряет ему давление.) Это на сто лет, до конца моей жизни, во всяком случае. Ох, еще Витька́ загребут. По-моему, никто из них не читал Хаджи-Мурата.

Елена. Много от них хочешь. Они Толстого в школе прошли, сдали и навсегда забыли. (Елена, про давление.) Чуть пониженное, сто на восемьдесят, но в пределах нормы. Пойду маме помогу.

Уходит.

Черкасский (Дарье). Лялька какого-то кавалера притащила. Витька, сукин сын, дрыхнет. Постучался, а там – молчок. Дарья, прости, тебе двадцать?

Дарья. Двадцать один, дед.

Черкасский. Извини, у меня с цифрами полный привет, маразм. Значит двадцать один?

Дарья. Старая дева, дед. Старая дева.

Черкасский. Ну, это по прошлым понятиям. Все переменилось. Дашка, ты меня извини, а приятель у тебя есть?

Даша (смеясь). Ты что, за меня волнуешься? Не боись, Сергуня, есть, есть и не один. Вот ужо поеду в Сорбонну учиться, там себе клевого жениха и подыщу, француза богатого. Нет, французы жадные, лучше англичанина или страстного итальянца. Три языка, так что без проблем, дед.

Черкасский. Твой грант в Сорбонне на сколько действует?

Дарья. На полгода.

Черкасский. И когда же ты едешь?

Дарья. С первого января я там.

Черкасский. Значит, на премьере у меня не будешь. Грустно. Ты для меня вроде талисмана. Единственная из всех наших, кто все смотрит.

Дарья. Не хандри, Сергуня. Я буду пальцы за тебя держать.

Черкасский. Да, особенно если роман там закрутишь. А что, вполне даже реально. Роман, а потом глядишь, замуж выйдешь и останешься там жить, вполне вероятно. Что же твой старый дед будет делать без тебя?

Дарья. Дед, ты что, с ума сошел? Это же все твои дурацкие прожекты.

Черкасский. Нет, Дарик, увидишь, так и случится. Увидишь. Я буду счастлив за тебя, но мне будет одиноко…

Дарья. Подожди, а бабуся, а Лялька, а Витька, а мама? А дядя Андрей? Вон сколько наплодил Черкасских.

Черкасский. Много. Но ты, Дашка, – это нечто другое. Ладно, хватит ныть. Послушай, я обнаружил у себя на полке Шекспира и по-русски, и по-английски. Прочти мне с листа этот монолог старика, хочу услышать, как это на ихнем звучит, может, поможет? Ты с листа умеешь?

Дарья. Попробую. (Читает какой-то моноложек Лира по-английски.)

Черкасский. Красиво, черт возьми. Красиво. Вот Бродский, да и Набоков говорят, что в Шекспире главное – текст, чтобы актеры четко его доносили. Донести-то можно, только хрен кто сегодня в театре готов слушать эти слова, слова, слова. Хотя бы и Шекспира. Думать, вникать. Им экшен нужен, монтаж аттракционов, эффекты.

Столовая-терраса. Семейный завтрак. Денис – Дин играет на гитаре и поет что-то на слова Самойлова или Мандельштама, а может быть, и Пастернака:

«Цвет небесный, синий цвет…» Замолкает.

Черкасский. Славно. Правда, хорошо. Как вас, извините, запамятовал?

Виктор. Дин, дед. Дин.

Ляля. Колокольчик дин, дин, дин.

Денис. Денис. Денис Макаров. Впрочем, вам мое имя мало о чем говорит.

Елена. А другим говорит?

Виктор. Ma tant. Другим очень даже. Ты же MTV не смотришь. У Дина отличная группа.

Ляля. Называется «Руки вверх» или «Ноги врозь», или как там, словом что-нибудь такое, да Дин?

Варвара Петровна. Ляля!