Третий звонок полностью

Черкасский. Позволит. Завтра выходной в театре.

Андрей. Слушай, а как старик Давыдов, позволяет себе?

Черкасский. Ему запрещать некому. Нелля-то его скончалась.

Андрей. Когда?

Черкасский. С полгода. Недалеко от Сони лежит.

Андрей. Значит, так: ты его пригласи. Попроси его до вечера не набираться. Покалякаем на троих. Я привезу все, что надо.

Черкасский. Да все есть.

Андрей. Я хорошего. Правда, позови Бориса Михайловича. Я его всегда любил. В Чечне его книгу проштудировал.

Черкасский. Какую?

Андрей. «Начало династии Романовых». Читал?

Черкасский. Честно? Только проглядел. Не могу, не моего ума дела. Я артист, Андрюша, к тому же старый.

Андрей. И темный.

Черкасский. Не хами отцу.

Андрей. А что у нас с чувством юмора, старик Болконский?

Черкасский. Я не Болконский, сынок, я Лир. Даже и не Лир, а так, монстр. Твоя Лялька меня так называет.

Андрей. Она что, спятила?

Черкасский. Ты в своей Чечне поотстал, генерал. У них теперь всё с ног на голову. «Монстр» – это теперь комплиментом считается. О, гудят тебе. Двигай, сынок, и возвращайся поскорее. А Давыдова я предупрежу, чтобы до вечера не набрался. Может, из любви к тебе старый лагерник продержится, давай, двигай, князь. Маманя расстроится, когда из церкви вернется, что тебя нет.

Андрей. Ты объясни ей и ребятам заодно. Пока, до вечера.

Черкасский. Ты хоть пожрал?

Андрей. Нашел в холодильнике все, что надо. Пока.

Черкасский. Ни пуха!

Андрей. К черту!

Утро. В комнате Даши. Она одна, говорит по телефону.

Дарья после душа.

Даша. Алле, папаня, привет. Папаня, как ты? У меня все более-менее. Даже скорее более. Жду решения, окончательного решения с грантом, если подтвердится, с января я в Сорбонне. На год, папахен, на год, представляешь? Это тебе не твой занюханный Берлин. По сравнению с Парижем занюханный. Подожди поздравлять. Как говорит бабушка, «не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати». Маманя? Маманя на ночном дежурстве, подрабатывает в Склифе. Зачем? Мне на туалеты. Папахен, ты забыл, что мне уже двадцать один и я на выданье. Да я не тороплюсь, но на всякий случай, если в Сорбонне сына миллионера не склею. Ты-то там хранишь нам верность? Поклянись. Подожди, а когда тебя ждать? Только к золотой свадьбе стариков, постой, постой, но до этого уже не так далеко, ура! А у нас дядя Андрей. Да, он великий генерал и Герой России. Папахен, я в этом не очень-то Копенгаген. Да, Герой России, не видел по телику, как ему вручали? У нас в «Санте-Варваре» была большая пьянка по этому случаю. Все «форсайты» кроме тебя. Да? А с кем приезжаешь? С большим бизнесменом? (Передразнивает немецкий акцент.) – нэмец? Какая жалость, что я не говорю по-германски. Я бы нашла богатого жениха, не отходя от кассы. Сколько? Пятьдесят? Молодоват для меня. Маму обниму и поцелую, непременно. Auf wiedersehen, папахен.

Входит Елена в вечернем костюме.

Она слышит последние фразы дочери.

Елена. Привет, дочура.

Дарья. Привет.

Елена. Кто это был – папа?

Дарья (утвердительно). Мм, он.

Елена. Что же ты мне не передала трубку?

Дарья. А ты бы хотела?

Елена. Даша!

Дарья. Ты можешь позвонить сама. Номер ты знаешь. (Пауза.) Где ты провела ночь, опять у подруги?

Елена (устало). Мм.

Дарья. У той же или у новой?

Елена. Даша! Это что, допрос?

Даша. Просто спросила, а что, нельзя?

Елена. Можно, но не в такой тональности.

Дарья. Понимаешь, эта подруга один раз позвонила по общему телефону, вниз, ей очень, видать, не терпелось, ты ей очень срочно понадобилась. А подошла я, и ты знаешь, у нее оказался, на удивление, очень знакомый мужской голос, такой, с хрипотцой, роковой или роковый, это как тебе будет угодно.

Елена. Ошиблись номером.

Дарья. Вряд ли, попросили-то Елену Сергеевну.

Елена. Ты считаешь на свете одна Елена Сергеевна?

Дарья. Такая, как ты, одна, и голос такой один. Уж очень узнаваемый.

Елена. У тебя хороший слух, дочка.

Дарья. Ты забыла, что водила меня учиться музыке?

Пауза, во время которой Елена устало раздевается и ложится на постель.

Дарья. Мама, мамуля, ну что с тобой происходит?

Елена. О чем ты, девочка?

Дарья. Я боюсь, мама, я очень боюсь.

Елена. Чего, дочка?

Дарья. Всего. Я боюсь за тебя, мама, за папу, за себя, за всех нас. Я же тебя хорошо знаю: у тебя ничего просто так никогда и ничего не бывает, ну как у других. Ты же не Лялька наша. Я сама в тебя пошла, именно поэтому и боюсь. И папин характер мне тоже известен, это ведь распад, раздрызг, разлад.

Елена. Ужасно, но что поделаешь, значит, так должно было случиться.