Когда в марте 1953 года отрыдали траурные марши в Колонном зале и забальзамированное тело фараона XX века разместили в усыпальнице с останками другого гения, отлежавшего там к этому моменту уже почти 30 лет, постепенно наступила кратковременная хрущевская «оттепель» и робко возникли приметы хотя бы некоторой свободы в сфере культуры.
Руководитель Московского театра им. Маяковского, человек масштабного, темпераментного дарования, народный артист СССР Н. П. Охлопков сразу, ранее всех остальных понял, что «Гамлет» Шекспира наиболее актуальное сочинение из всех существующих, которое должно быть им, именно им и первым осуществлено. Постановочный талант Н. П., его бешеный романтический темперамент, точный расчет мастера безошибочно угадал художника спектакля. Им стал блистательный Рындин.
Огромные ворота на весь квадрат от пола до потолка огромной авансцены театра. Их на спектакле распахивало по крайней мере 10 человек, невидимых зрителю рабочих сцены… А за ними то королевский зал с пурпурным балдахином, то скала, на которой фосфоресцировал латами убиенный отец принца Гамлета, то многочисленные, на всю высоту и ширину сцены, – решетки на них и кидалась, и повисала толпа, ведомая на бунт Лаэртом, то четырехметровые колонны, увенчанные огромными, как бы мраморными, кистями рук, держащими факелы, освещающие спальню королевы Гертруды. Зрелище поражало воображение зрителя того, 1954 года. Живой оркестр, руководимый дирижером Ильей Мееровичем, сидел в оркестровой яме и поддерживал сочинение Охлопкова музыкой П. И. Чайковского и иной классикой. Тогдашняя публика просто сходила с ума от восторга. Кругом в театрах Москвы в основном скучная, вялая продукция соцреализма, и во флагмане – МХАТе в том числе, а у «формалиста» Охлопкова театральное действо революционного масштаба!
В роли Гамлета блистал Е. В. Самойлов. Он был фантастически красив и романтичен в длинном парике до плеч, чрезвычайно пластичен, эмоционален и голосист (школа-то юрьевской Александринки и опыт игры у Вс. Мейерхольда). Словом, даже враги и завистники констатировали настоящий успех, бесспорную победу Охлопкова.
Но время той поры, и театральное в том числе, стремительно менялось, принося неожиданности. В 1955 году, когда в «железном занавесе», отделяющем тоталитарную державу от мира, появились щели, театральная Москва увидела «Гамлета», привезенного английской труппой. Режиссером этого «Гамлета» был ставший впоследствии легендой мирового театра Питер Брук, а центральную роль сыграл лучший Гамлет из виданных мною – молодой Пол Скофилд.
Иная эстетика, простота, глубина, аскетичность постановки, такие непривычные для российских романтических традиций толкования Шекспира – все это произвело бум в тогдашней Москве. На телевидении, на маленькой Шаболовке был организован своеобразный турнир. Вживую была разыграна и показана на всю страну одна, лишь одна сцена из двух «Гамлетов» – Охлопкова и Брука. Необычность заключалась в составленных парах: наш Самойлов играл с англичанкой Мэри Юр, их Скофилд – с нашей Галиной Анисимовой. Мягкая реалистическая манера Скофилда в условиях приближенности лиц к телекамерам обернулась безусловной победой английской школы.
Критика – вечно непостоянная спутница театра – неиствовала, низвергая вчера ею же превозносимых кумиров и восхваляя новых, тем более что в данном случае они того стоили. И тогда Н. П. Охлопков, не пожелавший сдаться, придумал и почувствовал, что в его «Гамлете» должен заменить романтика Самойлова артист нового, сверхмолодого поколения. Его выбор пал на меня, 22-летнего выпускника Школы-студии МХАТ, успешно снявшегося в нашумевшем боевике М. И. Ромма «Убийство на улице Данте».
На одной из первых и, добавим, немногих индивидуальных репетиций, которые Охлопков провел с неопытным дебютантом, он посоветовал мне внимательно вслушаться и вдуматься в знаменитые монологи эстетически безупречного витенбергского студента, которые обращены им к бродячим актерам Елизаветинской эпохи, в знаменитые советы Гамлета всем актерам на все времена.
«Произносите монолог так, как я вам его прочел, легко и плавно. А если вы станете его горланить, как это у вас делают многие актеры, то это мне будет так же приятно, как если бы мои строки произносил уличный глашатай. Ибо в самом потоке, буре, я бы даже сказал смерче страсти, вы должны усвоить и соблюсти ту меру, которая придает всему легкость… Я бы отхлестал такого молодца, который старается ирода переиродить».
Словом, «цель искусства была и есть держать как бы зеркало перед природой».
