Дарья. Многое изменилось, папочка, за это время, и я, дорогой, не убереглась. Извини, Ляля. Извините меня. Дед, бабуля, вы особенно. Вот дура, весь праздник порчу (плачет). Все, сейчас вернусь. Продолжайте, дядя Боря. Сейчас вернусь. Рожу помою и вернусь. Вот дура, весь праздник порчу (плачет). Все, все, сейчас вернусь. (Целует деда, убегает.)
Ляля. Правда, что это с ней?
Черкасский. Понятно что. Отец с матерью надолго уезжают.
Ляля. В конце концов, она сама на днях за кордон.
Варвара Петровна. У Даши есть сердце, Ляля.
Ляля. А у кого его нет, бабушка? «В каждой избушке свои погремушки», Варюсик.
Варвара Петровна. Ну, прости меня, Лялик. Ты же мой любимый Лялик, и все это знают. Прости свою старую бабушку.
Ляля. Ты никакая не старая бабушка, Варюсик. Ты – новобрачная. Вы с дедом оба потрясающие. Жаль только, что мы вас под венцом не созерцали. Вот дяде Боре и Леве повезло.
Давыдов. Ну, Лева мало что видел.
Ляля. Это почему?
Давыдов. Объясняю. Но сначала мы выпьем за Варвару. О, вот и Дарья. Значит за Варвару. Я сейчас хочу несколько слов без хохм, правда. Я ведь знаю ваших пращуров не один десяток лет. И моя с Неллей жизнь, и их протекала по соседству. Я, извините, помню и Андрея, и Ленку еще детьми. Только к концу жизни ты можешь с точностью сказать: это мои ближайшие, именно эти настоящие друзья, были и остаются. Проверено многими годами. Надеюсь, что это обоюдно. Я прав, молодожены?
Варя. Прав, Боря, прав.
Давыдов. Вот о чем я хочу сказать: пятьдесят лет – это срок. Понимаю, было всякое, жить с артистом, да еще с таким, как Сергей, с его, скажем прямо, непростым характером, не просто. Прожить пятьдесят лет, родить двух детей, воспитать трех внуков и при этом еще, заметьте, работать в издательстве редактором, я вас заверяю, хорошим редактором, это, я вам доложу, не просто. Всему этому не позавидуешь.
Варя. Брось, Борька, я очень счастливая. Не обижай молодого, смотри, он уже злится.
Черкасский. Почему злюсь? Ни черта я не злюсь. Борис прав.
Давыдов. Все Борисы всегда правы. Говорю как историк, не будем спорить. Так вот, Варя, подобьём бабки: есть дом, есть клан, большой и, в общем, счастливый, насколько я могу судить. Все, слава Богу, живы, вопреки всему. Тьфу, тьфу, не бойтесь, не сглажу. Клан растет, увеличивается, Андрюшка постарался, да и Лена еще молодуха. Густавович в Германии ест хорошие витамины и экологически чистые продукты. Надеюсь, что и молодежь не замедлит сделать вас прадедами. Сергей вовсю играет и вот-вот «Лир».
Черкасский. Боря, не надо. Прошу.
Давыдов. Хорошо, я же не предлагаю пить за будущее. Я исключительно за настоящее, за сегодняшний день, за этот момент. За Варю, она всему голова.
Ляля. За нашу «Санту-Варвару». За тебя, бабушка.
Каждый поздравляет от своего имени.
Черкасский. Борис, ты прав. За тебя, киса. Спасибо тебе за все.
Варвара. И тебе, Сергей.
Давыдов. Горько, горько!
Все подхватывают: Горько, горько!
Давыдов. Так, ребята, стою я в церкви нашей, держу эту тяжеленную дуру над Варькиной головой…
Варвара. Борис, прекрати, не богохульствуй!
Давыдов. Варя, ты же не кликуша. Чтобы снизить общий пафос. Меняю, как это там у вас в театре называется, жанр… Варя, можно?
Варвара Петровна. Можно, только без богохульства и, по возможности, меньше мата.
Давыдов. Попробуем. Итак, держу я эту штуковину весом с лагерную мотыгу, посматриваю на этого нехриста Льва, он тоже еле на ногах держится от усталости, процедура-то долгая. Священник: «Жених, поцелуй свою невесту». Серега наклоняется к Варваре, чтобы поцеловать ее, и я слышу, как та сквозь зубы: «Фу, Сергей, с утра?» А Сережа ей: «Варя, клянусь, это от твоего шафера несет». Тут мой кум, Лев Густавович, за что-то зацепился…
Лев Густавович. У меня ногу свело.
Давыдов. Неважно. Он наклоняется, его диоптрии слетают на каменный пол и вдрызг. Служка или как он, кто он там, кусает себе губы, чтобы не расколоться. Хор, состоящий из трех пенсионеров Большого театра, сбивается и фальшивит немилосердно, словом, полный раскосец. Наш переделкинский отец Никодим, бывший осведомитель нашего славного КГБ, пытается навести порядок и вдруг говорит: «Товарищи, товарищи, успокойтесь, вы же не дети, в самом деле». Меня уже трясет от хохота. Тогда он мне: «Господин Давыдов, вы не в Переделкинской пивной». Я ему чуть не ляпнул: «Простите, гражданин начальник», но сдержался и говорю: «Простите, святой отец» (пауза). Наконец наши поцеловались, засим церемония закончилась. А посему еще раз «горько», «горько», по стакану и стелиться.
Варвара Петровна. Борька, я тебе этого никогда не прощу. И не надирайся, еще сладкий стол впереди.
