До этого момента, очевидно, трех-четырехлетняя пигалица жалась за спинами старших сестер, но сейчас все смешалось, и отличие просто кололо глаза.
«…Гм, подожди-ка, а какого цвета у нас голова местного бунтовщика? Блин, и что же ты дура молчишь-то…»
– Кто отец твоей младшей дочери?
Вполне возможно, что вдова минуту назад зареклась вообще слушать, что ей говорит судья. Или как минимум отвечать, чтобы он там не спросил. Но не бросить взгляда в сторону второй семьи будущих рабов она не смогла.
– Женщина, не испытывай мое терпение, – на этот раз устало, но почти дружески сообщил хевдинг.
– Да, я любила его и не могла остаться в стороне… И сделала бы это снова! – последнюю фраза она выкрикнула с каким-то грустным вызовом, но смотрела в этот момент снова не на своего дознавателя.
– Боюсь, что если это снова произойдет на моей земле, то я не буду столь снисходителен. Не только прикажу отрубить твою глупую голову, но и решу выполоть негодное «семя»!
И слова, и отстраненный тон, которыми они были произнесены, так сильно контрастировали с разыгравшейся мгновения назад трагедией, что кто-то из толпы в первых рядах даже хохотнул. Скорее не от веселья, а в растерянности. Пару «крепких» высказываний из задних рядов добавили хускарлы. Были эти реплики, естественно, более информативными, но сообщали скорее о переживаниях авторов, чем описывали ситуацию в целом.
Решив не затягивать с измотавшим его судом, Игорь обнажил меч и встал.
– Семья бунтовщика взявшего оружие ради беззакония и уже сраженного в числе других преступников, будет лишена свободы, имущества и разлучена при продаже на рабском рынке… Вдовица, что стала участницей преступления и нанесла рану поставленному мною старосте, так же признается виновной! Ее имущество, а равно и стоимость продажи ее самой и ее детей, будут переданы семье моего погибшего слуги, в качестве вергельда!78
Каждый понимал, что после всего произошедшего, должно было произойти что-то еще. Что-то такое же необычное, как и сам этот непонятный суд. И странный хевдинг не разочаровал.
– Что касается этой девицы, – Игорь указал клинком в сторону старшей из дочек вдовы, – что льет слезы от тяжкого горя, принесенного проступком ее матери, то приказываю еще до вступления приговора в силу, отдать ее в жены вон тому, тоже готовому разрыдаться юнцу! Не из сочувствия к вдовице, что может и не способна была поступить иначе, и не из снисхождения к ней самой. Сделать так велю из необходимости наполнить жизнью здешние опустевшие пашни, и из желания приободрить в его лице тех, кто не примкнул к мятежникам!
Хотя каждый из вас должен понять, что ваша сегодняшняя верность – это какая-то недостойная верность. Среди вас свершилось преступление, – Игорь обвел собравшихся тяжелым взглядом, – но вы не поспешили предупредить своего господина об измене. И по справедливости не только вот их я должен сегодня карать.
Однако же достаточно на сегодня и крови, и воздаяния. Пусть вдобавок к суровой справедливости, вернется в здешние края немного и простой человеческой радости! Вот хотя бы у этих несмышленышей, которые смогут нынче начать новую жизнь. И вести ее впредь, если измена и бунт снова не поселятся в ваших сердцах…
Суд объявляю оконченным и велю исполнить сказанное в точности!
* * *
Нойхоф, время ближе к полудню
(6 мая 2019 года по «земному» календарю)
Все паланкины и щедро украшенные рыдваны, что доставляли к Ратуше своих пассажиров, двигались плавно и уверенно. Напоминая больше тяжелые торгово-боевые корабли, чем обычные сухопутные средства передвижения. Нетрудно было, проследить и одну общую особенность в тратах их хозяев на шелка, дорогие породы дерева, рослых коней и носильщиков: власть! Она всегда идет рука об руку с настоящим богатством, и эти люди действительно были и властью и богатством Нойхофа.
Нет, вот как раз городской «силой» были десятки гильдий и их многочисленные мастера, подмастерья да ученики. Но властью, властью здесь считались вот эти немногие на фоне шумных городских улиц люди. И поэтому власть их была постоянно подчеркиваемой, однако, не выпячиваемой.
Каждая пядь конской сбруи украшалась серебром, да и сделана эта работа была по-настоящему умелыми руками, что нередко выходит подороже многих марок благородного металла. Однако ни золота, ни драгоценных камней на них было не найти. Рослые ухоженные кони фризских пород и рабы-носильщики, перекрывающие шириной плеч тротуары, но ни плюмажей из даров степей и саван за хребтом, ни свойственных благородным штандартов, ни иных знаков статуса, что могли бы пересечь некую грань, где гордость могли принять за кичливость.
В последнее столетие отношения в местных гильдиях пришли к некоему равновесию, а правила – устоялись и прижились. Самые именитые и состоятельные могли не бояться неожиданного всплеска ненависти на городских улицах. Тем более сейчас, когда, не смотря на войну, торговля здешними товарами на подъеме, и доходы даже учеников достаточны, чтобы не бояться голода.
