Разговорчивая квартирная хозяйка была права: богослужение в монастырском храме своей чинностью и благолепием производило на присутствующих сильное впечатление. На глазах многих верующих во время особенно торжественных песнопений, превосходно исполняемых женским хором, были заметны слезы.
Богослужение кончилось: архиерей, возвышавшийся на кафедре словно изваяние, распростер над толпой руки, благословляя паству. Но каждому истинно верующему хотелось непременно получить еще и особое благословение. И когда с архиерея в алтаре сняли золотошвейные ризы и он, уже в своей обычной черной монашеской одежде, направился к выходу из храма, путь ему преградила толпа богомольцев. Выстроившись в нескончаемую очередь, верующие по одному подходили к владыке, низко склонив голову. Архиерей, размашисто осеняя крестом склоненную голову «раба божия», привычно совал ему для поцелуя пухлую, в голубых прожилках теплую руку.
Уполномоченный губземотдела подошел за владычным благословением в числе последних, когда преосвященный, изрядно уставший от долгого торжественного богослужения и длившегося вот уже почти час махания рукой над склоненными головами верующих, думал лишь о том, когда же в уютной монастырской трапезной в окружении молодых миловидных монахинь во главе с разговорчивой и приветливой игуменьей сможет пропустить рюмочку-другую домашней наливки, приготовленной с редкостным мастерством, и приняться за наваристую стерляжью уху, до которой преосвященный Паисий был большой охотник. Тем не менее владыка тотчас же узнал бывшего секретаря епархиального управления. Остолбенев от неожиданности на какое-то мгновение, архиерей быстро пришел в себя и, протягивая для поцелуя руку, вполголоса, чтобы слышал только тот, к кому обращался, произнес:
— Встань и жди, сын мой блудный.
Игуменья Покровского монастыря, стоявшая рядом с преосвященным, своим чутким ухом уловила эти слова и настороженно подумала: «Кто же этот незнакомец, впервые появившийся в храме?»
Благословив последнего богомольца, архиерей обвел усталым взглядом почти совсем опустевшую церковь и, обращаясь к игуменье, стоявшей в окружении небольшой группы особо приближенных монахинь, с улыбкой молвил:
— Вот теперь я в полном вашем распоряжении, дорогие мои сестры во Христе. А это, — повернулся Паисий в сторону уполномоченного губземотдела, — блудный сын, возвратившийся в лоно святой церкви, раб божий Владимир. Прошу любить и жаловать…
— Милости просим, ваше преосвященство, в трапезную, нашего хлеба-соли отведать, — скромно потупя взор, произнесла игуменья Евдокия, и наблюдательным, тренированным взглядом чекиста уполномоченный губземотдела успел заметить, как вызывающе-дерзко молодая монахиня посмотрела в его сторону, произнося эти слова, обращенные к епископу Паисию. И почему-то сразу вспомнились слова особиста Старшевского о спрятанных где-то здесь, в монастыре, сокровищах, предназначенных для приобретения оружия. И снова подумалось москвичу, что уральские чекисты работают четко и, кажется, очень осторожно.
Владыка, хорошо изучивший кулинарные таланты матери-игуменьи и ее помощниц, с радостью согласился посетить трапезную, выразив уверенность в том, что присутствие раба божия Владимира в их благолепной компании и его участие в откровенной застольной беседе не будет лишним. При этом преосвященный Паисий как бы мимоходом заметил, что блудный сын, вернувшийся в лоно святой церкви, до ухода на фронт, на священную войну с проклятыми большевиками, служил в епархиальном управлении, ревностно выполняя свои секретарские обязанности, и считался примерным христианином. Уполномоченный губземотдела заметил, как при этих словах преосвященного владыки ярким румянцем вспыхнули щеки игуменьи и как лучисто сверкнули на какое-то мгновенье ее необыкновенно большие и выразительные глаза.
«Вы правы, товарищ Старшевский!», — с непонятным ему самому удовольствием и озорством подумал чекист.
В трапезной Паисий усадил уполномоченного губземотдела рядом с собой на мягкий удобный диван, и пока монахини под руководством своей матери-игуменьи накрывали на стол, уставляли его изысканными яствами, между главой уральского духовенства и его бывшим секретарем состоялась доверительная, совершенно откровенная (со стороны Паисия) беседа. Всегда полностью и во всем доверявший своему секретарю, архиерей принял за чистую монету рассказ раба божия Владимира о том, как после разгрома колчаковских войск в Сибири ему удалось скрыться, а вот совсем недавно вернуться наконец в родной Екатеринбург, поступить на службу в губземотдел.
Теперь приехал в Колчедан агитировать здешних крестьян за создание сельскохозяйственной коммуны или, в крайнем случае, товарищества по совместной обработке земли. И тени сомнения не вызвало у архиерея клятвенное заверение бывшего епархиального секретаря в том, что его служба в губземотделе — это вынужденная и очень удобная маскировка, а его душа, как и прежде, полна желания бороться с большевиками, и для достижения победы в этой борьбе он не пощадит даже жизни.
