Евдокия молча слушала его. В тот же вечер обо всем, что узнала от Владимирского, рассказала уполномоченному губземотдела, который ей нравился.
— Вы с ума сошли, сестра во Христе, Евдокия! — рассмеялся тот в ответ. — Какой бой? Кто будет драться? С кем?
— Офицеры готовятся к чему-то, они давно меж собой шушукаются об этом. Гонцов в Екатеринбург посылали. Из города к ним приезжал какой-то бывший генерал, который должен возглавить восстание против большевиков. Я об этом не первый раз слышу, передо мною они ни в чем не таятся. Скоро будет у них сбор в нашем монастыре…
Чекист слушал, а потом равнодушно спросил:
— Для чего сбор?
— Договориться о восстании, я так поняла.
Владимир подбросил в печку дров, и при свете свечи углубился в чтение книги, которую отложил было в сторону. Он не стал ни о чем расспрашивать, демонстрируя свое полное безразличие к словам игуменьи: ведь завоеванное с таким трудом доверие можно потерять, задав один неосторожный вопрос. Ему было ясно пока одно: в монастыре собираются бывшие офицеры, полностью доверяющие игуменье, и он поспешил перевести разговор на другую тему.
Евдокия любила слушать его рассказы о содержании книг на религиозные темы, написанные разными авторами в различные времена и эпохи, благо бывший епархиальный секретарь вдоволь начитался таких книг еще до своего приезда в Колчедан.
— Дорогая сестра во Христе, — воздел к небу глаза чекист, будто ожидая видения всевышнего, — я не был лично знаком с неаполитанцем Джулио Чезаре Ванини, но мне довелось читать о нем в книге, полученной в дар от преосвященного владыки Паисия. Ванини отрицает бессмертие души: если бы душа была бессмертной, говорил он, бог не преминул бы вернуть хотя бы одну из потустороннего мира, чтобы посрамить атеистов. Вольнодумец, от утверждал, что верование — дело случая. Религия зависит от воли государя той страны, где мы живем, она нужна для того, чтобы держать народ в повиновении.
Поэтому монархи держат народ в страхе, ибо страх — начало религии, а религия — путь к смирению и раболепию, к покорности и послушанию. А еще ранее Ванини великий Спиноза утверждал, что страх побудил людей заподозрить, будто существуют боги и невидимые силы, они стали воздвигать алтари этим воображаемым существам и, выйдя из подчинения природе и разуму, связали себя пустыми церемониями и суеверным поклонением пустым призракам воображения. Вот откуда пошла религия. Ванини казнили, как злого еретика и вероотступника, но мысли его запали в сознание его вольнодумных учеников и почитателей. Они стали утверждать, что доказать существование или отсутствие бога в равной мере невозможно. Если бы был бог, то откуда он взялся? Ответишь ли ты, сестра моя во Христе?
Монахиня смутилась и, не найдя подходящего ответа, потупившись, сказала:
— Грешно отрицать бессмертие души и существование бога…
— Не я отрицаю — Ванини, — пытался отшутиться чекист.
— Ваш Иван злой безбожник и его покарала судьба. Бог всюду. Создав мир, он подарил миру жизнь, он единый миротворец, — шептала игуменья, словно боясь, что через стены кельи может просочиться этот еретический бред.
— Если бог миротворец в единственном числе, то почему так много различных вероисповеданий? Родись я в Турции, был бы магометанином, если бы родился в Германии, был бы лютеранином, в Англии — кальвинистом, в Италии — католиком. Но я появился на-свет в России и потому верный христианин. Так не должен ли мой разум сомневаться в существовании единого миротворца? Люди в разных странах сами творят тебе идолов — таких, какие их больше устраивают. О, эти сомнения! Можно ли узнать с наивысшей степенью достоверности, когда лжец не лжет? Следует ли верить, когда он говорит правду?
— Перестаньте, грешник, — прошептала Евдокия, вовсе не желая, чтобы он замолчал. Это ее настроение Владимир угадывал безошибочно. Он вовсе не пытался ее переубедить и обратить в «свою веру». Весь ход его мыслей был направлен на то, чтобы блюстительница монастырских нравов, хочет она того или нет, раскрыла перед ним самую суть происходящих за стенами этой обители событий, назвала их участников.
Монахиня глубоко задумалась над словами бывшего епархиального секретаря. Из этого состояния ее вывел негромкий голос собеседника:
— Божественная заповедь гласит: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным». Даже тайна исповеди ускользает из строгих оков ее обладателя и становится явью…
— Не трогай же святая святых! — воскликнула игуменья, но он продолжал:
