— Должность такая была. Телефонов у машинистов и кочегаров не было. Если срочно человек нужен, к нему шел вызывальщик. А в ту ночь, помню, морозище был лютый. Окна были наглухо замазаны. Вызывальщик крепко стучал, пока разбудил.
— Зачем разбудил?
— В партийный комитет срочно вызывали всех коммунистов.
— И ты пошел?
— Конечно, пошел. Собрались мы все: машинисты, кочегары, смазчики. Кто прямо с паровоза, кто со склада — черные от угля. Секретарь парткома прочитал нам телеграмму из Москвы:
«Двадцать первого января в шесть часов пятьдесят минут вечера умер Владимир Ильич Ленин».
— Ты плакал?
— Плакал… — Поликарп Филиппович подвинул Миньке чашку. — Ты пей чай-то? Хочешь, горячего налью?
— Не. Не хочу. А кто у нас теперь за Ленина?
— Партия.
Минька вздохнул:
— Это хорошо. Партия никогда не умрет. Правда?
— Правда… Слышишь, Минька, скорый прошел? Мне пора начинать собираться. Сегодня будем тепловозик обкатывать после ремонта.
— Я к тебе приду, Поликарп.
— Не надо. Скользко очень. Слышишь капель: «кап» да «кап», «кап» да «кап». Как в апреле…
— Все равно приду…
Они вышли вдвоем и постояли на крыльце, где дороги расходились: Миньке налево, домой, а Поликарпу Филипповичу направо, к станции Малые Березки.
Кныш достал из кармана часы, щелкнул крышкой:
— У меня еще есть время. Смотри, Минька, весна в январе. Чудо!
— Что? Чудо? Поликарп, а ты мне дашь слово коммуниста?
— В чем?
— Ну, скажи, дашь!
— Если смогу выполнить, дам. Только скажи — что?
— Сможешь. Только дай слово коммуниста. Я знаю, что его нельзя не выдержать, ни за что нельзя. Правда?
— Правда.
— Так вот, дай мне слово коммуниста, что, если будет война, ты не будешь отдавать мне свой хлеб — ни крошечки.
— Минька, ты что?
— Не перебивай. Я знаю: в одной книжке мне мама читала, как Ленин встретил ребенка, когда была война, и узнал, что мама у этого ребенка умерла. Она отдавала своему ребенку свой хлеб, а сама умерла… Ну, я пошел, Поликарп. А ты помни, что дал мне слово. Не забывай!
…Далеко за соснами прошелестела электричка. Ветер прошуршал снеговой пылью. Минька шагал по направлению к своему дому, как обычно, в нахлобученной на уши большой шапке, в длинном, до пят, пальто. Рукава у Минькиного пальто длинные. И он размахивает ими при ходьбе, как солдат на параде.
Тепловозик проходил по второму километру там, где детская дорога идет мимо запасных путей большой железной дороги.
За рычагами управления сидел Толя Сечкин, а Поликарп Филиппович стоял рядом, приглядываясь и прислушиваясь к тому, как идет локомотив. Вблизи узкой колеи, по которой медленно шел тепловоз, гремела, звенела, свистела обычная утренняя суета станции Большие Березки. Маневровый тепловоз сновал туда-сюда, подталкивая вагоны. Цокали связки. Играл рожок стрелочника, заливисто свистели составители.
Шум с маневровых путей доносился и сюда, на тепловозик. А еще тут было слышно, как за простенком дышит машина, как движутся маслянистые поршни и вращаются валы. Легким движением рычага Толя ускорял это вращение, и тепловоз набирал ход.
— Тише! — командовал Поликарп Филиппович.
От чуть заметного движения Толи тепловоз плавно замедлял ход.
— Песочек, — приказывал Кныш.
И Толя отвечал:
— Даю песочек!
И на рельсы перед колесами тепловоза сыпались две струйки песка, и это спасало поезд от скольжения по обледенелым рельсам.
Да, в то утро железнодорожникам на станциях Березки, и Большие и Малые, было трудно работать. Снег подтаивал, а ветер тут же превращал его в лед. И рельсы от этого и шпалы блестели, точно их покрыли прозрачным лаком.
Трудно было идти Миньке в такой гололед. А шел он к Поликарпу Филипповичу. Вот и переход через пути. И так-то Минька не любил карабкаться по крутым ступенькам перехода, а тут еще гололед. Люди поднимались и спускались по лестницам, боясь хотя на миг от перил оторваться. Не лестница, а каток.
«Нет, — решил Минька, — сделаю, как Женька: спрыгну с платформы и побегу прямо через пути».
Он так и сделал. А вот теперь шел и каялся. Между путями были ямки, кочки и горушки — все такие скользкие. Ногу на них поставишь, а она подворачивается. И время Минька упустил: опоздал из-за этой трудной дороги. Серебристый тепловозик уже мчится, наверно, по путям. Отошел Поликарп от станции. Где его теперь ловить? Вот беда…
А тепловозик действительно отошел уже от станции Малые Березки и взял разгон. Ветер бил в лобовое стекло, с легким посвистом обтекал кабину. Все чаще и чаще щелкали стыки рельсов. Мимо окон пролетали большие черные железные корыта с углем, которые почему-то называются, как красивые итальянские лодки, гондолами. Темно-синий маневровый тепловоз толкал по путям огромные белые вагоны-рефрижераторы, проще говоря — холодильники, и наливные цистерны, похожие на одногорбых верблюдов.
— Тише! — скомандовал Поликарп Филиппович.
