Наступила пятница, последний рабочий день перед отъездом. Как обычно, он появился в офисе около десяти, попросил чая и велел пятнадцать минут никого к себе не пускать. Несколько минут тупо глядел на Петра I, сидевшего на коне прямо перед ним. Потом встал, обошел весь кабинет, останавливаясь перед каждым любимым предметом: картиной с разведенными ленинградскими мостами, моделью парусника, фигуркой Суворова-Рымникского и фотографией Эйнштейна с большими плачущими глазами. Он был достаточно бесхозяйственным, чтобы что-то покупать себе самому. То, что висело на стенах и стояло на полочках, подарили близкие (как ему хотелось думать) люди, и от этих предметов должна была исходить положительная энергия. Он еще раз подошел к Петру, и в этот момент в голове пронеслись слова Анны Ивановны: «Угрозы для жизни нет». Петр, казалось, их услышал и ободряюще подмигнул, и Андрей Семенович отчетливо услышал шепот царя:
– Не дрейфь, мужик, все будет хорошо.
«Еще не хватало в последний день рехнуться», – подумал Андрей Семенович, сел, залпом выпил остывший чай и, сам того не желая, резко сказал секретарю:
– Финансового ко мне.
В общем, рабочий день начался. Дымову хотелось, чтобы он никогда не кончился. Ведь конец именно этого рабочего дня знаменовал для него завершение определенного этапа жизни. А в его пятьдесят семь не было желания ничего завершать. Однако в эту пятницу время не шло, а летело со скоростью сверхзвукового самолета. И вот уже час, а в два нужно идти обедать, потому что, как он и предполагал, разборка сейфа с документами останется «на сладкое» – самый конец последнего (последнего до отъезда) рабочего дня.
«Так, надо звать Алёну, – подумал он. – С ней разговоров как раз на час».
– Алёна, что у нас есть срочного?
После обеда он строго-настрого велел секретарям никого к нему не пускать вплоть до особого распоряжения. Переключил телефоны на приемную и вывалил из сейфа ворох накопившихся бумаг. И начался сизифов труд. Проблема заключалась в том, что разобраться в этих бумагах Вере и дочерям без его комментариев будет трудно. Но, если делать эту работу придется им, спрашивать будет уже не у кого. И он, скрипя зубами и матерясь, целых два часа скачущего галопом времени сортировал бумаги по папкам, писал комментарии, стараясь делать это как можно понятнее. Со злостью рвал казавшиеся неудачными пояснения и писал новые. При этом он приказал себе стать бездушной машиной, тупым железным роботом без всякой простаты и PSA в ней, чтобы мысли не расплылись, как бесформенное и безвольное тесто. И вот последняя папка готова, а подавляющее большинство бумаг оказалось никому не нужным спамом, достойным лишь корзины для мусора.
Сложив все в сейф, Дымов подумал: «Приеду и девяносто процентов оставшегося выкину».
Через минуту он вспомнил, что, говоря о будущем времени, не сплюнул трижды по своему обычаю и не постучал по дереву. За что грубо сам себя выматерил:
– Дымов, будь мужиком, твою мать.
Вот уже и четыре часа. Он велел секретарю принести море чая, снять блокаду с его кабинета и телефонов.
– Андрей Семенович, вас Элеонора Ильинична больше часа ждет в приемной, можно ей зайти? – чувствуя раздражение в голосе шефа, робко спросила Людмила.
– Конечно, пускай заходит, – рыкнул он. – Ну что, моя дорогая, сейчас будем чай пить, много чая, – объявил он Верной Норе.
– Да я уже море всего выпила, ожидая, когда ты меня впустишь, – засмеялась она.
– Еще выпьешь со мной – столько, сколько надо, – Андрей Семенович понимал, что незаслуженно резок с близким человеком. Вероятно, под нарочитой грубостью он пытался скрыть свое нежное отношение к этой маленькой женщине. – И давай выпьем чай молча, – сказал он ей, боясь во время разговора сморозить что-нибудь обидное.
– Когда ты едешь, Андрюшенька? – после двух больших чашек чая осмелилась спросить Элеонора.
– В воскресенье, в 5 часов вечера. Конечно, позвоню, когда что-нибудь решится, – предвосхищая ее просьбу, сказал он.
– А Вера знает? – робко и, наверное, боясь еще раз получить на орехи, спросила Нора.
– Правду – нет.
– Ты считаешь, это правильно? – тихо спросила Нора.
– В лоб не хочешь? – ласково спросил он, и они оба рассмеялись.
– Ладно, иди, мне еще кое-что нужно сделать, а скоро пять. Хочу сегодня пораньше уйти домой.
Он подошел и поцеловал Нору. Она начала что-то говорить, но он прервал ее:
– Позвоню. И не раз. Только не смотри на меня так. Я не на фронт ухожу, и сейчас не грозное лето 1941-го, а… – он пытался найти более точное определение, – тревожная осень 2004-го. Тревожная осень, и ничего более. И нечего на меня так смотреть.
Верная Нора встала на цыпочки, поцеловала его и спокойно сказала:
– Все будет хорошо, только звони почаще и ругайся поменьше.
После ее ухода Дымов посидел немного и понял, что делать, в общем-то, нечего: все уже сделано и сказано. Уходить раньше привычных восьми-девяти вечера было странно, но необходимо. Заехать в магазин, купить вкусненького и посидеть подольше с женой, дочкой и тещей. А может, купить что-нибудь и для старшей дочери с внучкой и мужем, завезти им.
