Это было жестоко, так как путь домой преграждала Нева, и нужно было переплывать реку либо гулять до утра около одного из разведенных мостов, а лето в тот год выдалось холодное. И, всласть налюбовавшись белыми ночами возле разомкнутой дуги Дворцового моста и замерзнув до полусмерти, Андрей все-таки решил, что жениться ему рановато. Особенно с учетом явно садистских наклонностей потенциальной избранницы.
Через два дня девушка осознала свою неправоту. Она ждала Андрея после работы у института, каялась в своем проступке и приглашала домой, обещая угостить редкими в то время молдавскими фруктами и хорошим вином. Но Андрей был непреклонен. Года четыре назад, случайно встретив бывшую подругу на улице, Дымов понял, что он, без сомнения, ее должник. И в благодарность за ту ночь, когда она резко исключила любую возможность создания с ним новой ячейки общества, обязан до гробовой доски поить ее водкой (судя по лицу некогда любимой женщины, в последние годы это был самый употребляемый ею напиток) или хотя бы послать роскошный букет цветов. Однако, боясь поселить в ее душе несбыточные надежды, Андрей Семенович не стал покупать ни того ни другого. Он просто вытащил из бумажника несколько купюр и отдал своей бывшей пассии. Судя по выражению собачьей благодарности, появившемуся в ее глазах, он поступил правильно. Как говаривал герой Ильфа и Петрова, «судьба играет человеком, а человек играет на трубе».
А вот и Невский, 5, где располагался известный на весь город магазин контурных карт, который Андрей, как все ленинградские дети, посещал каждый сентябрь в течение одиннадцати лет. Но что с ним сделали? Вспомнилась песня Высоцкого: «Клуб на улице Нагорной // стал общественной уборной. // Наш родной Центральный рынок // стал похож на грязный склад. // Искаженный микропленкой, // ГУМ стал маленькой избенкой. // И уж вспомнить неприлично, // чем предстал театр МХАТ».
Казанский собор – еще одно памятное для него место. После окончания университета, вручения дипломов и торжественного ужина с танцами курсовое сообщество разбрелось кто куда и кто с кем. А он с тогдашней своей курсовой любовью, Ириной, отправился гулять по Невскому. Проходя мимо Казанского собора, они начали спорить, какой памятник – Кутузову, а какой – Барклаю де Толли. Слева или справа? Но что за спор без интереса? Нужно спорить на что-то, а на что мог поспорить нищий студент? И, щадя самолюбие Андрея, Ирина предложила поспорить на пятьдесят поцелуев. Только в пылу дискуссии они забыли договориться, относительно чего будет «лево» и «право». Вступили в спор, не определив его предмет. В конце концов они начали целоваться просто так. Первые пятьдесят поцелуев перед памятником Кутузову, а следующие пятьдесят – перед памятником Барклаю де Толли. Потом оба забыли о подсчетах и обо всем на свете, целовались как ненормальные. В охватившем любовном исступлении они пытались растворить горечь скорого прощания: Ирина собиралась замуж.
Тогда, в 1970-х, если судить по сегодняшним меркам, все были нищими. Но уровень нищеты был разный. В начале карьеры Андрею светила «огромная» зарплата аж в 98 рублей в месяц, а суммарная пенсия по инвалидности матери и сестры составляла около 90 рублей. Поэтому стать мужчиной, с которым такая женщина, как Ирина, была бы «за мужем», он не мог. Она говорила Андрею, что они могли бы принимать финансовую помощь ее родителей – пока он сам не встанет на ноги. Но жить на чужие деньги, пусть даже временно, он не хотел.
В общем, они поругались и перестали встречаться. А через месяц Иринина подруга Люська то ли по глупости, то ли намеренно проболталась: «Твоя девушка случайно познакомилась с подполковником». И не просто с подполковником, а с таким, который четыре года отслужил то ли в Египте, то ли в Сирии, так что у него полный карман чеков Внешпосылторга. Ему тридцать восемь лет, он холост и до безумия влюблен в Ирину. Вроде предлагает ей сыграть свадьбу. Причем Ирка уже показала его своим ленинградским теткам (родители девушки жили в Петрозаводске), а те сказали, что их племянница наконец привела в дом настоящего мужчину.
«А не какого-то голодранца-отличника», – подумал про себя Андрей.
– Что ж, Люся, передай Ире, что я искренне рад за нее. Она поступила разумно.
Сказать, что ему было больно, – значит не сказать ничего. Но – «учитесь властвовать собой». Примерно через две недели этот совет Онегина начал помогать. А тут вдруг снова – «и все былое», они с Ириной стоят у памятника кому-то из великих полководцев, судорожно вцепившись друг в друга. Кажется, не было на свете силы, способной оторвать их друг от друга. Но невидимая тень приближающейся свадьбы уже легла на спины и давит свинцовой тяжестью, делая прощание одновременно и горьким, и сладостным.
В сознание их привел даже не окрик, а гневный рык милиционера, озверевшего от такой «картины маслом».
