Но та сила, что раньше толкала его, стала вдруг тянуть назад, как бы стремясь повалить на спину. Он обернулся с намерением ударить невидимого врага пистолетом, выстрелить ему в лицо. Но перед глазами взмыло красно-зелено-желтое пламя, казалось, северное сияние сорвалось с недосягаемой высоты и надает прямо на него. Он отшатнулся, закрыл руками лицо.
К рассвету Лялькевич добрался до лагеря. На опушке его остановили дозорные. Когда он, устало ковыляя, стал уже тревожиться: «Неужто спят? А может быть, снялись?», с молодого дуба посыпались крупные капли росы и чуть не на голову ему свалился человек. Приставив ствол винтовки к груди, сказал:
— Минуточку, господин уважаемый, есть разговор.
Хлопец был незнакомый.
«Пополняется отряд», — с удовлетворением подумал Лялькевич.
В глазах партизана в предвкушении интересной беседы с «вражеским агентом» прыгали задорные чертики.
— В такой ранний час добрые люди спят, уважаемый…
Лялькевич улыбнулся. Дозорный нахмурился, собираясь, вероятно, проявить всю свою суровость. Но ему помешали.
— Опусти винтовку! Свой, — приказал кто-то.
Лялькевич обернулся и увидел одного из тех, кто пришел в лес вместе с ним в самом начале войны.
— Доброго утра, товарищ комиссар!
Здорово, Корней Петрович! — Владимир Иванович, обрадовавшись, жал партизану руку. — Дед дома?
— Дома.
Молодой дозорный сошел с тропки, встал возле дуба и приставил винтовку к ноге. Он не знал этого хромого человека. Но если тот идет к самому Деду и «старики» называют его комиссаром, — значит, это не первый встречный.
— Из города, — сказал Корней, кивнув на новичка.
«Наше пополнение», — подумал Лялькевич и оглянулся, чтобы запомнить лицо человека, оказавшегося здесь благодаря работе, которую вел он со своими помощниками.
Ему хотелось прийти в отряд незаметно, никого не будить. Примоститься где-нибудь на возу или в пустом шалаше и отдохнуть — очень уж ныла натруженная в неблизкой дороге нога. Но и в такую рань в лагере не спали. Только что вернулась из ночного похода группа разведчиков. Эти «партизанские гвардейцы» не только его бывшие подначальные, но и друзья. Увидели — от них не укроешься, — загорланили на весь лес.
— Комиссар!
— Володя!
— Владимир Иванович!
Протянулось сразу несколько рук. Тискали, хлопали по плечам.
— В гости или совсем?
— Тише вы! Разбудите людей!
— Людей? Какие это люди? Сони! Довольно им пухнуть! Рады, что нет комаров…
— Их и пушкой не разбудишь!
— Слушай! Плюнь ты на свою культяпку! Давай обратно в отряд! Мы тебе тачанку организуем! С пулеметом!
— Он там к такой молодице прилип!..
— Ого! Молодица — фельдшерица!..
— Женился?
— Откормила она тебя… Скоро пузо отрастет.
Как и где он лечился после ранения, почему задержался — о том было известно немногим в отряде. Но эти черти разведчики все пронюхают. И, главное, могут истолковать по-своему. Лялькевича беспокоили их реплики и шутки.
— Ну и мастера же вы языком трепать! Вам бы не в разведке служить, а выступать на эстраде, — сказал он как бы шутя, но с укором: не болтайте, мол, лишнего!
— О комиссар! Ты забыл, что такое разведчик. Это же всегда актер!..
— Владимир Иванович сам отличный актер!
В центре лагеря, словно из-под земли, поднялась голова Черномора — этакая бородища, только шлема не хватает. Казалось, дунет сейчас — и взовьется вихрь. Но голова крикнула обыкновенным человеческим голосом:
— Дажора! Что у тебя там за базар?
— Дед!
— Не спится ему!
— Такой шум мертвого поднимет.
Разведчики по одиночке растаяли. Только командир их, Генка Дажора, высокий, худощавый, с волосами, как леи, и девичьим лицом, остался с Лялькевичем.
Дед — командир отряда Макар Пилипенко — увидел Лялькевича и сразу же вскочил с земли. Босой, в армейских галифе и майке, он шел навстречу Лялькевичу, широко раскинув руки. Обнял, защекотал ухо и шею бородой:
— Володя, друг! — и встревоженным шепотом спросил: — Что случилось?
— Ну и помело же ты отрастил! — шуткой ответил Лялькевич.
Пилипенко потащил его в землянку. Бородатый командир, которого звали «Дедом» партизаны, окрестное население и даже немцы, был совсем молодым: человеком — ровесником Лялькевича. Они много лет знали друг друга — Пилипенко работал пропагандистом райкома партии. Подружились они в истребительном отряде, когда ловили немецких парашютистов. Командиром отряда в то время был начальник милиции, они оба — его заместителями. Когда при приближении немцев райком отдал приказ создать из лучших людей ядро партизанского отряда, Лялькевич и Пилипенко возглавили его; с десятком надежных хлопцев, коммунистов и комсомольцев они перебрались с правого берега Днепра в лесное междуречье. Через каких-нибудь два месяца их отряд стал самым: крупным в районе. Они с самого начала держали связь со своим секретарем райкома, а позднее связались с Гомельским подпольным горкомом и отрядами, действовавшими в южных лесах Гомельщины.
Казалось бы, по логике вещей, математику Лялькевичу надлежало бы стать командиром, а пропагандисту Пилипенко — комиссаром. Но вышло наоборот. С первых же дней всем стало ясно, что Макар рожден быть командиром.
