— Почему нет, — он обвел взглядом комнату, где, впрочем, кроме кровати, не было более места, куда бы можно было сесть. Тем не менее это не стало препятствием для Алисы, и она, сделав несколько неуверенных шагов, опустилась на поверхность шерстяного пледа. Опершись спиной о бревенчатую стену и расправив подол платья, положила книгу перед собой. Осоргин, с минуту наблюдавший за тем, как жена легко разглаживает клетчатую ткань, раскладывая ее так, чтобы та едва прикрывала аккуратные колени, усмехнулся про себя и снова занялся бумажной волокитой.
Странно… Ей было странно осознавать, что ни для одного человека, который встречался на ее пути, она никогда не была важнее каких-либо обстоятельств. Мнение общества, личные интересы… службы…
«Даже для…»
Слезы навернулись на глаза. Досада, обида… Алиса сглотнула, пытаясь прогнать эту застывшую где-то в горле злость. Неужели женщина — это всегда лишь дополнение к чьей-то жизни?
Маленький, вечно жаждущий внимания и любви щенок… Эгоистичный, себялюбивый ребенок. Когда же она стала такой? Или была всегда… Сергей Владимирович задумчиво смотрел на то, как она дует губки, отчаянно делая вид, что увлечена чтением. Удрученно покачал головой… Так и недосмотренный лист лег на стол. Осоргин встал и медленно приблизился к сидящей женщине. Алиса провела рукой по щеке, заправляя за ухо каштановую прядь…
— Могу поинтересоваться, что за произведение вы читаете столь увлеченно?
Она подняла на него голову, поражая глубиной взгляда больших голубых глаз.
— Разумеется… — протянула ему книгу, коснувшись самыми кончиками пальцев… Удивлена, хоть и пытается скрыть…
Осоргин перевернул книгу в руках, найдя надпись на немного потрепанной коричневой обложке.
— Карамзин? — он посмотрел на сборник с сомнением. — Сентиментализм…
Алиса нервно пожала плечами.
— Довелось читать его «Историю». Неплохой документалист. Что же до всего остального…
Сергей Владимирович пролистнул несколько страниц, чуть хмурясь. Задержался в том месте, что Алиса отметила загнутым уголком.
— Никогда бы не подумал, что подобный стиль может принадлежать мужчине.
— Вы говорите о «Бедной Лизе»? Я люблю эту повесть. Мне кажется, он пишет достаточно… проникновенно.
— Вам нравится наблюдать за тем, как страдают другие люди? — в его словах сквозило непонимание. Внимательный, испытующий взгляд…
— Но… с чего вы так посчитали? — Алиса смотрела на мужа с удивлением.
— Я знаком с содержанием сего произведения. И, если честно, не могу разделить вашего восторга. Возможно, я чего-то не понимаю, но, в таком случае, быть может, вы мне объясните, какой интерес люди находят, наблюдая за страданиями девушки, в конце самым безрассудным образом закончившей свою недолгую жизнь?
Алиса замялась. Разговор выходил крайне странным. Какое ему дело до того, что она читает? В любом случае, вряд ли он сможет это понять.
— Алиса, я же тебя не допрашиваю. Мой интерес вполне искренен: что ты в этом нашла?
— Я не знаю, почему вы осуждаете ее. Она искала любовь, пыталась создать свое счастье… Разве в этом ее вина?
Осоргин вскинул бровь, пожав плечами.
— Не думаю, что можно построить свое счастье на страданиях других. А тем более, по своей воле пытаясь уйти в мир иной…
— Вы осуждаете ее поступок? — глаза Алисы заблестели. Отчего-то даже столь невинный разговор пробуждал в ней целую бурю различных чувств, — А что же ей еще оставалось? Девушка лишилась всего, что ей было дорого. Как могла она продолжать жить, потеряв не только любовь, но и свою честь? Среди тех, кому нет дела до чужих чувств…
Сергей Владимирович пристально смотрел на жену, говорившую вдохновенно и страстно.
— Сударыня, — его голос был ровным и спокойным, — вы хотя бы представляете себе, как выглядит утопленник? Почему-то мне кажется, что многие склонны считать утонувшую женщину схожей с мифической русалкой. Бледная кожа и струйка крови, стекающая по щеке… Скажу вам, что эти представления совершенно отличаются от того, что существует в реальности. Поверьте: зрелище далеко не из приятных. Думают ли люди, сводящие счеты с жизнью о том, какую память они оставят после себя, я не знаю. Но, если бы хоть на секунду задумывались, тех, кто превозносит самоубийство, было бы в разы меньше.
— Неужели вам совсем не жаль ее? — Алиса, опустив голову, мяла в руках кончик пледа.
— Нисколько. А вот ее матери — у нее ведь, если мне не изменяет память, осталась в живых старая мать — я искренне соболезную. Воспитывать дочь, вкладывать свою душу, делать все для ее счастливого будущего, а потом узнать… что она бросилась с обрыва в реку из-за каких-то безумных идей. Что ж… Довольно жестоко, не находите?
— Вы называете ее чувства безумными идеями… — Алиса подняла голову. Глаза предательски заблестели… — Почему любовь кажется вам чем-то противоестественным? Можно не быть романтиком, но… но нельзя же жить, руководствуясь исключительно сухим рассудком!
