Но когда он узнает, что Шуйский замешан в другом еще деле – подаче челобитной с целью развести его с женой – с его любимой Аринушкой, то тут вся его натура возмущена, его уму это непостижимо, как такое могло прийти в голову людям. Это для него верх неблагодарности, это преступление ужасное, и он кричит:
Это литературная интерпретация реакции царя Федора на задуманное Шуйским, но она вполне правдоподобна, т. к. летописцы и историки сходятся во мнении, что жена Ирина была для него светом в оконце: она была и матерью (а он рано потерял свою матушку и не знал женского материнского тепла), и заботливой няней, и утешительницей в скорбях, и напарником в его играх взрослого человека, и искренним другом, без которого жить нельзя. Он был по сути, большой больной ребенок с ослабленной психикой. Поэтому он всегда искал поддержки у Ирины, когда на него наседал Годунов.
И конечно, для Годунова-регента такое положение вещей дает уйму привилегий. Но он и здесь старается быть корректным даже в своей настойчивой воле и принуждении подписать нужные указы.
А вот челобитники были далеки от корректности даже по отношению к самому царю, предлагая развод с якобы бесплодной Ириной. Это была бестактность, видимо, допустимая в XVI веке и к тому же в борьбе с всесильным Годуновым.
Расчет был на его устранение, а оказался бумерангом – выстрелил по Шуйским.
Просчет челобитчиков был и в таком деликатном деле, как деторождение. Царица несколько раз была беременна, но роды проходили неудачно (может, в силу болезни самого царя), и в 1592 г. (через год после гибели Димитрия) родила дочь, названную Феодосией.
Причем в таком деликатном «деле» была замешана и московская религиозная верхушка. Митрополит Дионисий, поддержавший своим участием дерзкое и бестактное (преступное по сути) челобитье. У него, правда, хватило мужества и чести оставить митрополичье место и удалиться в монастырь.
Итак, столкновение с верхушкой московской знати, которая ненавидела Годунова как выскочку, закончилось в его пользу и довольно легко (без особых репрессий и крови). Причем Годунов имел нравственную фору: он оборонялся, нападали на него, вели интригу другие (враги). И он проявил великодушие: людей ссылали и казнили по розыску и суду. Формально злобы на регента не должно было иметь: «разборки» велись в правовом поле (в соответствии с законами времени).
Из указанного дела с челобитной Борис Годунов извлек еще одну пользу: поставить в Москве и в государстве патриарха – первого русского патриарха, главу православной российской церкви.
Впрочем, и здесь все было обставлено деликатно и подобающе высокому назначению.
В статейном списке Посольского приказа появилась запись о том, что царь Федор Иоаннович вместе с супругой и посоветовавшись с боярами порешил о необходимости учреждения в России патриаршества, но… так, чтобы Константинопольский патриарх Иеремия не стал патриархом Московским.
Почему? Это вопрос серьезный и политический, хотя с виду чисто вроде бы церковный и канонический. Это с виду.
Суть же вопроса состояла в том, что идеал единого православного государства вел к единению власти светской (царской) и церковной (патриаршей). Монарх и патриарх – их тесная связь и поддержка друг друга – залог сильного централизованного государства.
Иван Грозный, ставший первым русским царем, не успел или не сумел осуществить этот идеал: на царский престол венчал монархов Византийский (Царьградский) патриарх. Именно так и было в 1561 г., когда утверждался за московским великим князем титул царя и константинопольский патриарх Иеремия напомнил в своей грамоте, присланной Ивану IV, что венчание на царство царей есть исключительное право только двух патриархов христианских: римского и константинопольского. Римский патриарх стал католиком и папой. Значит оставался один – Константинопольский. Но Москва подчиняться ему не хотела.
И вдруг Константинопольский (Вселенский) патриарх в 1588 г. появляется в России. Ждали послов и грамот, так как с патриаршим двором связывались по дипломатическим каналам, закидывали, образно говоря, удочку.
В Константинополе наживку с удовольствием скушали и желали получать подарки московские и дальше, но вот исполнить пожелание московского государя иметь своего патриарха не торопились. Да к тому же решили посмотреть на царство Московское глазами первого лица духовного – патриарха Константинопольского.
А в Москве же очень хотели знать, каким образом на патриаршем престоле оказался Иеремия. Это было в духе тогдашней Москвы – во всем видеть козни и злой умысел – это была печать печальной эпохи Иоанна Грозного.
И тем не менее встретили Вселенского патриарха тоже по русскому обычаю – гостеприимно, с большим почетом и подарками. Но были обескуражены тем, что не привез глава Вселенской православной церкви разрешение на введение патриаршества в Российском царстве, он привез новости и просьбы новых милостей для своей церкви.
