Лёха замолчал. В камере стало как-то душно. На лице у деда появилось серьезное выражение, словно его накрыла тень. Кизименко водил пальцем по лбу, не зная, как ему поступить. А Лёха вскочил с нар, подошел к окну, туда, где через стекло был виден кусочек голубого неба с пышными, как сугробы, облаками. Это простор, о котором можно только мечтать. Там, вверху, казалось, ничто не должно удерживать человека. Есть только два направления — лететь высоко, туда, где рождается душа, чтобы земля превратилась в далекую плоскость с почти невидимыми людей, сгустками материй или сорваться вниз под силой притяжения. В этом мире можно только подниматься или падать. Лёха еще полминуты стоял у окна, пока у края глаза скапливалась густая слеза, в которой была вся соль его бренного существования. Еще секунду — и он резким движением руки скинул на бетонный пол слезу, которая разбилась неслышно, словно это упала его грешная душа.
Илья вышел из института ФСБ и вдохнул широкой грудью: поступил. Солнце по-летнему припекало, он шел по улице, нырял в городской шум. В голове бурлили идеи, как он сможет помочь стране, в крови адреналин. Он уверенной походкой направился в парк, туда, где обычно любил сидеть. Среди деревьев расположились пни, он приходил, садился и слушал себя. Его внутренняя речь — нескончаемый поток. Илья размышлял о том, что человек пришел в мир для того, чтобы бороться. Хуже всего — это апатия и бессилие. Если его ранят на войне и станет понятно, что он не сможет ходить, то первым делом попросит боевых товарищей пристрелить его: нет ничего хуже беспомощности.
— Федя, я поступил! Теперь все изменится, вот увидишь, — говорил он по телефону другу. А тот радостно его поздравлял: «Теперь мы таких дел наворотим».
Илья сидел на темно-сером старом пне. Когда-то эта деревяшка была деревом, кто-то приходил в его тень, чтобы укрыться от жары. А теперь дерева нет, только в качестве надгробия — кусок дряхлой древесины, торчащий из земли.
— Не хочу так, лучше уйти, как воин, — со щитом или на щите, — вспомнил он песню Цоя.
В парковой листве запуталось пение птиц, пытаясь вырваться из цепких объятий зеленых рук деревьев. Вдалеке была слышна стихающая человеческая речь. Все, что нам остается, — это вслушиваться в уходящие шаги тех, кого мы когда-то знали. Стук их обуви с каждым днем становится все глуше, и его тяжелее уловить — смерть уводит их в края, где воспоминания о человеке стираются, как колодка на колесах автомобиля. Тормоза памяти уже не останавливают нас, чтобы мы припомнили тех, кто умер, а значит, смерть человека становится абсолютной, стирая о нем всякое упоминание на земле.
«Разве жизнь — это бремя? Почему я должен тянуться, как все: на службе, заводе, стать камнем среди живых. Только тот, кто оставит после себя яркий след, пусть даже ценой собственной жизни, сможет уйти с доблестью в Вальхаллу[2]», — рассуждал Илья.
Тень пролетающего листа осенила его. Солнечные потоки стекали с небес и просачивались по стволам и ветвям, падали на землю по капле. Свет неизменно впитывает в себя тьму.
Прошло два года. Илья проводил дни за учебой, вечера — за размышлениями. Несколько раз виделся с Федькой. Тот встречал его с широко раскрытыми объятиями. Как-то раз они гуляли по Невскому, впереди шли несколько парней из правого движения. Разговор велся, как обычно, о перевороте. Друг рассказывал, что появилось незарегистрированное Народное ополчение имени Минина и Пожарского. В феврале 2009 года полковник ГРУ Владимир Квачков создал организацию для свержения Владимира Путина.
— Говорят, что все готово, осталось только отдать приказ. Смотри, че у меня есть. — Федька достал из кармана аккуратно сложенную газету, на которой красовалось название: «Народное ополчение сегодня».
Они свернули за угол, туда, где мало прохожих, друг развернул газету и прочитал вполголоса: «Имена Минина и Пожарского включены в название организации по причине разительной схожести сегодняшнего положения России с обстановкой четырехвековой давности. Неразбериха на самом верху — не поймешь, кто управляет страной… межклановая грызня… измена бояр… воровство и самоуправство… разбой на улице… вторжение с Запада».
— Говорят, вначале пальнут с Поклонной горы, чтобы символически подать знак к всеобщему восстанию, — с задором говорил Федор.
— Блин, как же так, без меня. Как мне выйти на них? Революция — это моя мечта, — отвечал в запале Илья.
Еще долго они рассуждали о том, как наконец-то наступит порядок, не нужно будет стыдиться своей страны — богатой, но одновременно такой убогой.
Илья возвращался в Хабаровск полный надежды — как парус на морском ветру. Федька обещал свести его с Русским общенациональным союзом, а те знают выход на Квачкова. Но в конце июля 2011 года все рухнуло, как трухлявое дерево. В Екатеринбурге задержали членов местной ячейки «ополчения». Это случилось за несколько дней до штурма.
