— Это Метрада, мая родина, — с гордостью объявил Рашид, когда машина выехала на разбитую грунтовку и еще больше затрещала железными проржавевшими «костями».
Сухие желтые камни вдоль дороги. Мелкая пыль, подобно муке, поднималась из-под колес и тут же оседала по краям грунтовки. Село выглядело хрупкой пристройкой у подножия величественных и огромных гор. Еще не раз Илья будет поднимать глаза к вершинам, удивляясь, как размеры гор могут не увеличивать, а уменьшать пространство, заполняя собой простор. На фоне горных образований воздух сжимался от присутствия каменных исполинов. Казалось, что и дышать уже нечем. Это царство скал и заостренных вершин приводило в трепет любого, кто смотрел на горную гряду.
— Когда идешь в горы, так тихо, слишно, как птичка летит в облаках. И вдруг пещеры начинают выть, и рев слишен далеко в окрестных селениях. Тогда люди гаворят: «Скалы требуют жертвоприношений», — многозначительно произнес Рашид, видя, как пассажир крутит головой по сторонам.
Местные жители в прошлом действительно приносили жертвы, чтобы умилостивить дух пещеры. Оролатрия — почитание гор — распространенное явление на Кавказе. Человек всегда осознавал свое место в скалах — маленькое и неприметное.
— Если и существует Вальхалла, то она находится в горах, — тихо, почти неслышно прошептал петербуржец.
Его слова утонули в реве автомобиля, словно и не звучали. Еще несколько минут — и машина заехала в село, по кривым улочкам подрулили к невзрачному домику без опознавательных знаков.
— Вот твой адрес, тут сидят из заставы, — прокомментировал Рашид и заглушил мотор.
Илья вышел из автомобиля, поправил на плече сумку, помахал рукой дагестанцу, мол, спасибо. А тот закивал, и на лице его промелькнула улыбка человека, многое повидавшего на своем веку.
Кизименко огляделся по сторонам, подошел к деревянной двери и постучал. Пройдет множество дней, по трубам времени протечет много воды, а жизнь закрутит Илью в водовороте событий. Он, как в водяной впадине, понесется по кругу течения, не раз чувствуя за спиной ледяной взгляд смерти. Разные происшествия будут в случайном порядке всплывать, как бревна, на поверхности его памяти. И только один момент он запомнит навсегда — момент, почему-то постоянно воскресающий, как картинка из фильма. Это сцена со стуком в дверь: она будет неоднократно прокручиваться, появляться, оживать. Стук — будто просьба войти в другой мир, иное бытие. И этот вход ничем не примечателен, кроме одного: войти удастся, а выйти никогда уже не получится.
Никто не открывал. Илья дернул за ручку. Дверь оказалась незапертой, и он вошел. В комнате сразу у входа находился стол, а дальше виднелся черный проем и темная комната с еле различимыми деталями интерьера. Новоиспеченный лейтенант остановился у стола, на котором лежали куча бумаг, папки, клавиатура с коричневыми пятнами на клавишах. Компьютерная мышь притаилась за ворохом документов, одиноко высовывая тупой носик. Единственное, чего не хватало, — так это монитора, без которого клавиатура и мышь смотрелись, как брошенные на произвол судьбы ненужные элементы цивилизации в горном мире.
— Есть кто здесь? — громко сказал Кизименко, теряя терпение.
— А, че, кого, есть, — послышался ответ из темной комнаты, сопровождающийся характерным скрипом кровати.
Еще секунда — и из черного проема, как будто из параллельного измерения, медленно, как в кино, начала появляться чья-то фигура. Темнота не хотела отпускать своего пленника, поэтому он просачивался из мглы, высвечивался, как на старой фотобумаге, помещенной в проявитель. На свет божий показался среднего возраста мужик в засаленной майке, на плечи был накинут китель, ширинка наполовину расстегнута, а на ногах красовались оранжевые кроссовки с надписью Adidas. Вид служивого потряс Илью: на дворе два часа дня, наверняка полно дел, а тот ширинку проветривает и подушку лапает.
— Ты кто? — недовольно сдвинув брови, поинтересовался заспанный боец.
— Я лейтенант, новый оперуполномоченный пограничного отделения, — ответил Кизименко.
Круглое лицо ценителя перин сделалось квадратным. В качестве доказательства Илья вытащил помятую бумажку, развернул ее и поднес к лицу мужика. У того глаза, как у рака, чуть не вылезли из орбит, он взял бумагу и долго ее изучал. Его лицо выражало отчаянное беспокойство, а лихорадочное движение губ свидетельствовало о том, что он с трудом понимал написанное. Илья немного подождал, потом глубоко вздохнул.
— Давай докладывай, что тут происходит, — приказал он, сел за стол и зачем-то придвинул к себе клавиатуру.
