Машина остановилась. Илья хлопнул дверью и устремился к огонькам. Глаза быстро привыкли к темноте, стали различать траву на земле и небольшие валуны, еще минута — и он у обозначенного фонарным светом места. К нему поспешил недавний знакомый. Перед ними открылась картина, похожая на постер американского фильма ужасов. На толстой, облезлой шкуре сосны тянулся короткий кровавый след — кто-то провел рукой, вымазанной в гранатовой жидкости. Сразу за сосной на земле были видны чьи-то ноги, обутые в армейские бутсы. Илья медленно обогнул дерево, так что тело как бы выплывало из-за него, демонстрируя остальные детали картины. Труп был вытянут, будто побывал на дыбе, одна рука неестественно вывернута, наверняка сломана, на лице кровавые потеки. Рассмотреть черты лица было сложно из-за красных пятен, смешавшихся с грязью. Скорее всего, убитого притащили к сосне или он полз сам, пытаясь укрыться от своих убийц, а место убийства находилось где-то рядом. Но самое ужасное Илья увидел возле трупа. К стволу примостилось второе тело. Руки трупа безвольно покоились на сухих сосновых иголках, ноги послушно вытянуты, словно по струнке. А между ног лежала голова с окровавленными краями. Кровь вылилась на брюки убитого, засохла черным пятном. На лице, на молодом лице солдата не было эмоций. Как будто он принял смерть безропотно, согласившись в какой-то момент с уходом из жизни. Губы разжаты, мимика не напряжена, глаза пространно смотрят в лесную даль, точно высматривают в привычном пейзаже непривычные детали. Лицо выражало беспомощность и смирение.
— Тот, кто лежит на земле, — подполковник Желудкин, начальник оперативного отдела. Он с водителем ночью поехал в лес, в горы, проверять информацию о схронах оружия боевиков, и, видно, когда приехал, они были там. Наверное, это была подстава, чтобы их выманить. Человек у дерева без головы — его водитель. Жена подполковника сообщила нам, мол, он как раз говорил с ней по телефону и его голос оборвался на словах, что к ним кто-то идет, — добавил знакомый Ильи.
На месте происшествия копошились «погранцы», по рации вызывали милицию, следственную группу и даже зачем-то «скорую». Но когда те в сосновую глушь доедут, неизвестно. Кизименко прошелся между трупами, направился дальше, куда вел след на земле. Видно, что там Желудкина пытались грохнуть, а он сопротивлялся. Его ранили в живот и били по голове, а он полз от них, желая спастись. Потом лейтенант подошел к обезглавленному трупу и осмотрел все вокруг. Ни следов борьбы, ни вмятин на траве. Ничего. Он еще долго рассматривал убитых, пока к нему не приблизился водитель «уазика». Оба молчали, смотрели на жестоко изувеченные трупы.
— Мне кажется, что Желудкин пытался с ними биться, там следы ног. Потом его бросили на землю, выстрелили в живот, но он дрался с ними до конца. А второй безропотно сдался на милость ваххабитов, наверное, думал, что они его отпустят, — задумчиво произнес Илья.
Собеседник тихо и многозначительно хмыкнул:
— Да, может быть.
А потом глубоко вздохнул, бросил докуренную сигарету, смачно сплюнул куда-то в темноту, растер дымящийся окурок ногой и легонько стукнул Кизименко по плечу.
— Ну что, товарищ лейтенант, добро пожаловать. И кстати, село Метрада мы называем между собой «Метр Ада», — обыденно проговорил пограничник и выключил фонарь.
Пётр Никитич запел. Нестройным голосом, отчаянно фальшивя и поднимаясь до фальцета, а потом вдруг рухнув в глубокий бас. Дед складывал звуки в непонятный мотив, иногда срывался на высокие ноты. Он пел тихо. Его слышали только соседи по камере. Слов в песне не было, как не было и смысла — только один поток, словно вода из крана. Старик сидел на нарах, опершись на стойку, скрестив руки на груди и издавая гудение, переливы — то, что вырывалось из души без оцифровки и сглаживания. Так продолжалось пару минут.
— Дед, запарил, хорош. И так кошки скребутся, а ты еще подвываешь, — пробурчал Лёха.
— А что тебе не нравится, сынок? Я пою так. Может, это песня тоски или романтики, — отбился Никитич.
— Тоскуй, как выйдешь отсюда, романтик хренов, — продолжал нападать молодой сиделец.
— Выйду, а ты тут останешься, — вдруг выдал старик, посмотрел на оппонента и заговорщически подмигнул.
Лёху покоробило. «Какой-то странный старикан. Может, колдун. Тогда мысли прочел, не мог же он угадать. Откуда кровавое пятно у него на пиджаке? Да еще такое большое, расплылось, словно он быка зарезал. Может, принес кого в жертву, и его схватили на месте преступления? От бабки своей убежал. Где он шатался?» Вопросов набралось немало, и каждое новое предположение повергало Лёху в дрожь.
«Играет роль простачка, а на самом деле может быть агентом СБУ. Или еще хуже — ФСБ. Да они с Ильей подставные. Чего они хотят? Разве я им мало дал? Зачем они опять проверяют меня? Я же сказал, что ничего не буду больше говорить, ни для кого не буду ничего делать. Мне важно только выйти отсюда, а на остальное плевать с третьего этажа», — думал он.
