Наперекоски, къ ближней тропкѣ, березнякомъ, гдѣ ходятъ лѣтомъ въ Настасьино. И нѣтъ тропки… А дорогой длиннѣй на цѣлую версту, еще три версты будетъ, если дорогой. А снѣгъ глубокiй, ноги проваливаются сапоги скользятъ на пенькахъ. Нѣтъ, вотъ она, тропка-то, есть, вышла въ другое мѣсто: надо было лѣвѣй, съ края брать, а побѣжалъ отъ училища, по канавѣ. Теперь хорошо. Шумятъ по плечамъ мерзлыя березки, осинки, трещитъ подвернувшаяся можжуха, хлещетъ въ лицо. Вотъ и Чолкна, зеленый ледъ, и ольшанникъ по берегамъ. Бродъ, гдѣ въ ночномъ стояли. Луга. Вотъ она, Скворча, все тамъ… на горкѣ. Половина на горкѣ, а половина за горкой. Ѣдетъ мужикъ въ лубяныхъ санкахъ. Нашъ? Нѣтъ, изъ Кошовкина, старостинъ, кривой. Ждановъ машетъ папахой, не останавливается, – мимо. Мужикъ дергаетъ лошадь и смотритъ, – чего такое? И поѣдетъ, и будетъ разсказывать, какъ встрѣлся сумасшедшiй солдатъ.
Опять Чолкна, – петлю дала, – вмерзли въ нее мостки. Стоятъ двѣ бабы у проруби, кричатъ что-то, а Ждановъ только помахиваетъ папахой. Ужѣ нѣтъ мочи, сердце колотитъ у самаго горла; все смолкло, и пропалъ голосъ. Не видитъ лица, а лицо, какъ говядина съ синькой. Бѣжитъ задами. Вотъ она, Скворча-то, а то какъ далеко была! А вѣдь вотъ она.
Вотъ и Миронинъ дворъ, и Скобковыхъ, и Кривоноса, и погорѣвшая передъ Пасхой, въ черныхъ стѣнахъ, все еще не укрытая избушка Сидоровны. И рябины наши. Вотъ онѣ, наши рябины!..
Вотъ и рига, – покрыли новой соломой, – вотъ она, рига-то! Недавно на ней спали, на Пасхѣ въ городки били. Снѣга-то что!
Ждановъ стучитъ кулакомъ въ дверь сѣнцевъ, и такъ же громко стучитъ у самаго горла, бьетъ кровь. Знакомо скрипитъ старая дверь въ избѣ, спѣшатъ мягкiя ноги, въ валенкахъ.
– Я, мамаша… Степанъ… я!! – невнятно бормочетъ Ждановъ. – Отпирай…
Все гремитъ засовъ, все гремитъ, долго гремитъ. „Не видала такимъ“, – думаетъ Ждановъ, – „видала, карточку получили“.. И слышитъ за дверью знакомое, какъ испуганная молитва:
– Матушки… сейчасъ…
– Степушка! – кричитъ изъ-за двери мать, роняетъ засовъ, пугаетъ курицу.
– Вотъ и я! – придушенно говоритъ Ждановъ, высокiй отъ намерзшаго къ каблукамъ снѣга. – На три часа пустили… съ машины… на войну ѣдемъ…
Мать держитъ его горячую, мокрую руку, – взяла и держитъ. Моргаетъ на побѣлѣвшемъ лицѣ, бормочетъ что-то невнятное.
– Машина… куда жъ это? Пойдемъ въ избу… посиди… погляди…
Топчется въ сѣнцахъ, дрожитъ вся, не находитъ двери въ избу, а дверь открыта. Въ избѣ очень свѣтло отъ снѣга. Тогда было темно отъ деревьевъ, а теперь свѣтло – зима.
Она плачетъ, оправляя выцвѣтшiй, желтый платокъ, беззвучно текутъ слезы, а руки ощупываютъ солдаткое суконце; спрашивающiе и ласкающiе испуганные глаза оглядываютъ и обласкиваютъ, прилипая и къ желтому поясу, и къ красному вздувшемуся лицу, и ко всему, что въ немъ видитъ. Она садится на лавку, рядомъ, и не знаетъ, о чемъ говорить, что же теперь… Онъ глядитъ на нее, не замѣчая мокрыхъ морщинъ, видитъ мать, которую зналъ и знаетъ всегда одной и похожей, всегда той же. Смотритъ на кошку, на ухватъ у печки, на медвѣдя подъ деревомъ и крестьянина въ шапкѣ гречневикомъ.
– Отецъ-то уѣхалъ… вотъ-вотъ воротится… ахъ-ты, горе-то какое! Въ казенный лѣсъ еще заметно выѣхалъ, за хворостомъ… Хворостъ намъ теперь отдали, хворостъ… сколько хочешь…
– Да вѣдь письмо вамъ отправилъ, что, можетъ, мимо проѣдемъ… когда еще!
– Да письма-то изъ волости носятъ… по воскресеньямъ… Завтра принесутъ… Горе-то… Дунька на фабрикѣ…
Она беретъ его порывисто за плечи и прижимаетъ къ его взмокшей отъ поту груди голову.
Молчитъ – и вдругъ начинаетъ всхлипывать и хрипѣть.
– Ну, это ты… не надо, – говоритъ Ждановъ, усилiемъ воли собирая губы, и самъ начинаетъ хрипѣть. – Не надо, мамаша… Сколько часовъ-то?..
Смотритъ на ходики, надъ медвѣдемъ. Безъ четверти часъ только. А вѣрны? Вѣрны, по гудку становятъ. Еще больше часу, еще много.
Она принимается ставить самоваръ; спотыкаясь на валенкѣ, ломаетъ лучину, выгребаетъ изъ печки. А тамъ и углей-то нѣтъ – хворостъ. Она отбираетъ для него яички – десятокъ, еще десятокъ. Она опять жалуется, что не написалъ, а то бы напекла ватрушекъ-лепешечекъ. Она задаетъ ему незначущiе вопросы, все повторяется и спѣшитъ.
– За хворостомъ поѣхалъ, за хворостомъ… А Дуняшка на фабрикѣ…
Ужъ и сосѣди сбираются, ужъ и полно. Теперь не дадутъ посидѣть съ глазу-на-глазъ, въ тишинѣ, – поглядѣть. Они спрашиваютъ про своихъ. Но онъ мало знаетъ. Двоихъ ставили въ послѣднiй наборъ – малолюдна Скворча. Замковъ? Замковъ въ другомъ эшелонѣ пойдетъ, попозже. А ходики идутъ да идутъ. Сидятъ рядомъ, Ждановъ и мать, скинувшая платокъ и будто помолодѣвшая. И видитъ Ждановъ, что надъ ухомъ у ней плѣшинка, бѣлое пятнышко. Если бы они были одни, онъ поцѣловалъ бы ее въ это бѣлое пятнышко.
Пьетъ чай одинъ Ждановъ, а сосѣди смотрятъ. И Сидоровна, и рыжiй Андронъ, и сосѣдка Марья, и Степанида, и Степаниды четыре дѣвчонки. А Ждановъ показываетъ папаху, хорошiй желтый ремень. Щупаютъ зеленое суконце. Хорошее суконце, ничего. И кормятъ ничего? Воюютъ-то все, все воюются!