Мы с Рыбкой Лилёк бегаем смотреть за реку, ждём Дениса и Адамчика. Лилёк сама не своя. Три дня она не беспокоилась, но уже заканчивается шестой день, а добытчиков нет. Никогда ещё ребята не уходили на шесть дней, и все сразу. Могли бы гонцов отправить домой с вестями...
Сейчас и Алина стоит рядом.
Мы втроём долго вглядывались вдаль, пытаясь различить сквозь падающие снежинки, сквозь холодный туман низину левого берега, и Алина сказала: пора жечь костёр и подавать лобой сигнал, какой придумаем. У нас есть горн, но всех охватил какой-то мистический страх, как будто, если затрубим в горн, нас найдут чужие. Не знаем, кто именно, но это будут Чужие. Здесь звук очень далеко разносится. И кто-то из девочек спрятал горн и не признаётся.
Алина полезла на вышку.
Не знаю, для чего служила эта высокая, высотой в четыре этажа, железная вышка с маленькой площадкой наверху, с прожектором и громоотводами. Она стоит за амфитеатром, где проходили концерты, на краю лагеря, там, откуда уже видна река, и эту вышку поддерживают четыре троса-растяжки.
Алина полезла наверх с зеркалами, снятыми со стены, с лампой, полной солярки, с парой тротуарных плиток в рюкзаке, которые сильно оттягивают ей плечи. Она хотела установить зеркала, чтобы в хорошую погоду они отбрасывали солнечные зайчики за реку. Она сказала, что солнечные зайчики замечали даже с самолёта и отправляли помощь терпящим бедствие. Зборовская взбиралась наверх по прутьям-ступенькам вертикальной лестницы, потом долго возилась, стоя на верхней ступеньке: установила зеркала в сторону реки и немного развернула друг к другу. Привязала зеркала к перилам площадки, подпёрла плитками, чтобы не сдвинулись с места, и зажгла фонарь, потому что уже начало темнеть - чтобы он послужил маяком. Она оценила свою работу и начала спускаться. Мы не знали, получилось ли у неё направить луч света за реку? Хватит ли слабого огонька? Но любая надежда всё же лучше, чем ничего.
Мы стояли и молчали. Смотрели, как подоткнутая под пояс юбка на Зборовской на ветру то надувается пузырём, то прилипает. Под юбкой узкие брючки; под коленками подвязаны и спускаются на голенища ботинок гетры, сшитые из полосок разноцветного искусственного меха, - все девушки носят такие гетры, сапогов-то у нас нет, - да светятся в сумраке мыски и пятки белых танцевальных ботиночек. С гладкой подошвой ботиночек, - чтобы на сцене кружиться и скользить...
Порыв ветра сорвал зеркало, оно звякнуло, кувыркнулось вниз, ударилось о страховочное ограждение вертикальной лестницы - это такие полукруги из прутьев, - и на Алину посыпались осколки. Кирпич плитки догнал её, она на каких-то рефлексах отшатнулась в сторону, сорвалась с лестницы, а на руках долго не повисишь... (ненавижу голливудские выдумки, где люди на пальцах висят на карнизе сто первого этажа - в жизни всё не так!!!)
Алина нашарила ногой ступеньку, снова сорвалась, заскользила вниз, цепляясь за железные вертикальные боковины, перехватывая их и ойкая, и упала с высоты четырёх метров. Она лежала неподвижно, а мы пережили вечность в одном мгновении, прежде чем все бросились к ней и перевернули её лицом вверх. А по лестнице потекла горящая солярка из опрокинувшегося фонаря, и сам фонарь ярким болидом, глухо бомкнув, полетел вниз и свалился рядом с Алиной на снег, присыпавший землю.
Алина дышала.
Она с трудом села. Подобрала осколок разбитого вдребезги зеркала, глянула на него, и заплакала, закусила костяшки пальцев, словно рот себе заткнула. А потом выронила осколок и потеряла сознание.
Мы все разревелись. Зеркало разбилось - как будто знак беды упал с неба!
Вован прибежал, ругался и обзывал нас дурами.
Пашка приковылял, стоял и кусал губы.
Мы завели Алину в спальню и помогли снять одежду. Её тошнило. Она содрала в кровь обе ладони и набила огромную шишку на затылке: ударилась, когда падала. И ей было больно лежать на спине.
- Я посплю немного, - сказала она. - Хорошо, что я сама... а не кого-то из вас послала... Никогда бы себе не простила... Девочки, держитесь вместе, обещаете?..
Проклятые скользкие танцевальные ботинки! Я впервые видела неугомонную Алину разбитой. Я не могла вспомнить, заставала ли её спящей? Зборовская всегда вставала раньше всех и ложилась позже, когда мы валились без сил на свои постели. Гасила огонь перед сном тоже всегда она.
Гонисевская склонилась над Алиной и стала спрашивать, предупреждающе тряся нам указательным пальцем:
- А что с парнями делать? С теми, ну, ты знаешь...
Алина открыла глаза и прошептала:
- Парней возвращайте в человеческий облик... они вернутся другими. У них ножи уже в крови... И в этой глуши всегда так будет...
-У тебя видения? - пискнула испуганная Оля.
- Мужчины быстро ожесточаются без женщин... и без закона и нравственности...
- Ой, ты как Елисей - тот задолбал своими моралями! - вставила Светка.
- Нормально, Света. Родишь детей и научишь уважать его... Заповеди ещё никто не отменял... не убий... не укради... ...дальше что, всё забыли?
- Не лжесвидетельствуй, - ответили мы хором, - не пожелай ничего чужого, не прелюбодействуй и почитай родителей!
