— Кстати, хотела спросить у тебя… Слышала разговор, где ребята упоминали, как Чанухин сломал Диме пальцы…
— Это было давно, — она тут же перебила меня, ощутимо нервничая и дёргая пальцами ремешок висящей на плече сумки. Взгляд в пол, дрожащий голос, короткие и хлёсткие предложения — теперь это всё обязательные атрибуты её поведения, когда разговор так или иначе касается Славы. И мне уже хотелось придушить его на пару с лучшим другом за то, что умудрился превратить хрупкую и мечтательную Марго в надломленную безликую тень. — Три года назад. Нет, даже четыре. Подрались где-то в соседнем дворе после уроков. Романов ходил с гипсом на ладони, Чан. Чан-у-хин с синяками на лице.
Я заметила, как сильно она запнулась на фамилии своего «просто друга», но только покачала головой, теряя надежду узнать правду о том, что же между ними произошло. Кажется, вопросы об этом я задавала слишком часто и, возможно, слишком настойчиво, из раза в раз не получая никакого ответа.
— И что они не поделили?
— Кого-то, — криво усмехнулась Ритка, после чего мне захотелось стукнуть себя по голове чем-нибудь тяжёлым.
Кого-то. Очень ёмкое, точное и болезненное даже для меня определение. Интересно, а Иванов с Романовым тоже не поделили кого-то? И как часто вообще им приходится заниматься разделом дур, пускающих по ним слюни? Кого-то глупого, наивного, впечатлительного и сдающегося без боя, вроде меня?
Наш разговор с Анохиной так и закончился на той странной, терпкой нотке отчаяния. Обсуждать что-то дальше не имело смысла. Правду мы друг другу не открывали, ложь выходила слишком явной, а оттого особенно противной, поэтому проще оказалось молчать и думать о собственных внезапно навалившихся проблемах. Как мило, что я могла бы дать точные имена всем нашим печалям, горестям и слезам: Максим, Владислав и Ян. Три всадника приключившегося в прошлую пятницу апокалипсиса.
На первой же перемене я чуть не столкнулась в коридоре с Ивановым, к огромному удивлению, вполне нейтрально общающимся со Славой. Видимо, период их ссоры уже остался позади, а значит, аномальный скачок интереса ко мне со стороны Максима должен бы пройти. Но несмотря на это, завидев его на расстоянии в сотню метров, я как чокнутая бросилась в свой кабинет, молясь о том, чтобы он не решил зайти следом. Вести себя неадекватно при нём становилось настолько привычно, что я даже стыда больше не испытывала.
Для сохранности последних жалких крупиц моего психического здоровья лучше было спрятаться от него, чем подвергнуться пытке снова позволить творить с собой невесть что, а потом несколько часов в состоянии приближающегося коматоза пытаться объяснить произошедшее.
На следующей перемене я решила сбежать к Рите, дабы наверняка обезопасить себя от нежелательных встреч, но получилось всё с точностью наоборот. На лестничном пролёте меня поймал Дима, бесцеремонно схватил за локоть прямо на ходу, чем напугал почти до остановки сердца. Видимо, его голливудская улыбка призвана была внушить доверие и стать успокаивающим фактором, однако мне от вида этого белозубого хищного оскала захотелось громко закричать «Помогите!».
— Полина, я хотел с тобой поговорить, — нежно пропел Романов, вынудив меня отступить спиной к стене и загородив собой от проходящих мимо учеников. Надо заметить, его метод вызывать на разговор мне категорически не понравился, особенно на фоне всего, что я узнала о нём за последнее время.
— О чём? — недовольно пробурчала я, осторожно выглядывая из-за его плеча. Мысль о том, что нас может случайно увидеть один голубоглазый заносчивый засранец, приводила меня в ужас, от которого кишки скручивались плотным клубком.
— О Максиме Иванове, — видимо, отразившийся на моём лице шок был именно той реакцией, которую Дима ожидал увидеть, потому что его улыбка стала ещё шире. — Он же достаёт тебя постоянно, и я считаю, что это абсолютно несправедливо!
«Я тоже так считаю!» — охотно подключился внутренний голос, пока сама я пребывала в замешательстве от слов Романова.
— Если хочешь, я могу защитить тебя от него. Если остальные предпочитают закрывать на этот беспредел глаза, то я — нет. Я не боюсь того мифического ужасно влиятельного отца Иванова, о котором все рассказывают.
Я без преувеличения потеряла дар речи, уставившись на него округлившимися глазами. Если это не очень тупая шутка, то получается, что со стороны наши отношения с Максимом выглядят совсем не такими, какими их рисует моё воображение. Или Дима просто знает что-то такое, чего не знаю я? Или, напротив, он совсем ничего не знает?
Например, что единственный способ защитить меня от Иванова — запереть в клетке, вывезти из страны и стереть память. Причём лучше именно так, полным комплектом, потому что о нём мне неизменно напоминали даже обычные бытовые мелочи вроде бутылочек с Растишкой в ближайшем магазинчике или неизменно бросающихся в глаза фото и видео ежей, буквально наводнивших всю мою жизнь.
