— Я сейчас, — кинул Максим всем за столом, тут же поднимаясь и даже не соизволив попросить разрешение у физрука или извиниться перед остальными. Я понимала, почему многие его на дух не переносят, ведь подобная наглость порой обескураживала. Но сейчас, когда каждая секунда под заинтересованными взглядами казалась мучительно долгой, была безумно рада, что он настолько заносчивый, самоуверенный и грубый.
И чем чаще про себя я повторяла все нелестные эпитеты в его адрес, тем быстрее начинало биться сердце. Как это банально: хорошей девочке нравится очень плохой мальчик.
— Я поражён в самое сердце! Кажется, ещё час назад ты от меня пряталась, — промурлыкал Иванов, отходя вместе со мной в пустующий угол помещения. С поставленной задачей не смотреть на него я справлялась очень плохо, мялась и не знала, что именно стоит говорить, за последние пару минут сумев остыть и относительно успокоиться под влиянием нарастающего стыда, перебивающего собой остальные ощущения.
— Ты что вытворяешь? Зачем ты украл мою одежду? — скрестив руки на груди в защитном жесте, я постаралась придать голосу твёрдость и ровность, но получилось так себе. Похоже скорее на тонкий писк испуганного котёнка, когда к нему подбирается очевидная опасность.
— Я не крал. Просто переложил в свой шкафчик на некоторое время, исключительно чтобы убедиться, что ты никуда не сбежишь. Видишь ли, приходится предпринимать очень решительные действия, пока твой телефон не принимает входящие, а ты скрываешься от меня в женском туалете, — он невинно и очень мило улыбнулся, хлопая длинными ресницами, и говорил всё это так легко, естественно, без тени сарказма или издёвки. И от того, насколько просто он озвучивал эти неловкие моменты нашего общения в последние дни, мне хотелось раствориться в воздухе, стать невидимой, сделать что угодно, лишь бы оказаться подальше от его неотрывно следящего за моим лицом взгляда.
«Делай вид, что всё нормально, Полина. Делай вид, что всё так и должно быть. Не смей, не смей, ни в коем случае не смей извиняться перед ним за свою дурость, иначе станет ещё хуже».
— А как я должна сидеть на вашей игре без куртки? Я же обморожусь ещё до первого свистка! — с деланным возмущением попробовала возразить я, опустив взгляд ему на грудь в тот же момент, как заметила в глубине его глаз те самые отблески, напоминающие отражение языков пламени, после появления которых между нами всегда начинали происходить необъяснимые, странные, притягательные и тайно желанные вещи.
— Возьми мою. Восемьдесят первый номер.
— Ты издеваешься? — обречённым шёпотом поинтересовалась я, не особенно рассчитывая на внятный ответ и уж тем более не надеясь воззвать к его совести, по-видимому, напрочь отсутствующей.
— Ты озвучила проблему, я предложил её решение, — пожал плечами Иванов, насмешливо поглядывая на мои попытки выкрутиться. Конечно же, мы оба знали, что я ни за что не возьму его куртку, и тем более не пойду в ней на трибуны, где соберётся вся гимназия. Примерно с таким же успехом мог предложить выбежать к нему на поле и поцеловать на удачу.
Хотя, на такое я точно хотела бы согласиться. Хотела, но тоже бы не смогла.
— Я же написала, я не смогу остаться после. Мне надо будет уйти вместе с Ритой, — нехотя пояснила я, не желая втягивать в свои проблемы ещё и Марго, избегающую общества Чанухина с ещё большим усердием, чем я — Иванова.
По тому, как изменилось выражение его лица, я поняла: дополнительные пояснения не требовались. Максим и так был осведомлён о происходящем между Славой и Ритой намного больше, чем я, поэтому недовольно поджал губы, осознавая, как его гениальный план рассыпается, как хрупкий карточный домик от дуновения ветра.
— Ладно, допустим. Тогда завтра. Мне надо уехать из дома с обеда и до самого вечера, а ты как раз составишь мне компанию, — радостная улыбка снова вернулась на его губы, а на меня лавиной обрушилось волнение вперемешку со злостью. Мог хотя бы ради приличия спросить, а не внаглую указывать, что я должна сделать.
Полный смысл его слов доходил до меня постепенно. Пожалуй, даже слишком медленно, будто разум специально ставил все возможные преграды, не позволяя очередным двусмысленностям пустить в него отравляющий туман вскользь дарованных надежд. Я как никогда чётко помнила собственные намерения прекратить всё раз и навсегда. Прекратить.
С обеда и до вечера? Полдня?!
— Я не уверена, что смогу…
— Ты что, снова под домашним арестом? — спросил Максим, и вместо ожидаемого сарказма можно было легко различить нотки сочувствия в его голосе. Конечно, судя по тому, что я знаю о золотом мальчике, ему никогда не приходилось сталкиваться с запретами и наказаниями.
— Нет.
Вообще-то у меня и в мыслях не было говорить правду. Он ведь никогда бы не смог узнать, что на самом деле именно завтра у отца смена в больнице, у мамы — операция, после которой она до утра останется следить за состоянием пациента. А значит, я весь день абсолютно свободна и в кои-то веки могу обойтись без объяснений перед родителями, куда и с кем иду.
