Теперь город показывал совсем иную свою грань, преобразившись почти до неузнаваемости. Яркий, зовущий, почти агрессивный в своей кричаще-настойчивой иллюминации. Казалось, даже воздух стал совсем другим, более тяжёлым и насыщенным, слегка пьянящим.
— Если бы я сегодня ещё пару раз услышал настойчивые пожелания сердобольных гостей поскорее завести пару-тройку детишек, у меня бы от злости эпилептический припадок случился. Потому что неплохо было для начала пожелать уделить хоть немного внимания уже имеющимся, — раздражённо процедил Максим сквозь плотно сцепленные зубы.
Наверное, мне вообще не следовало поднимать эту тему, потому что теперь он выглядел очень злым, но ещё больше раздосадованным и как будто немного потерянным, и меня мучило то, что я никак не могла ему помочь. Не имела ни малейшего понятия, какие слова смогли бы сойти за утешение и хотелось ли ему слышать их от меня.
— И потом, братья тоже не посчитали нужным приехать, чтобы поучаствовать в этом фарсе, — словно опомнившись, уже намного веселее и спокойнее заговорил он. — Вот я подумал, с чего это должен один за всех отдуваться? Я и так самый младший, мне с детства нелегко пришлось.
— А со старшим братом вы общаетесь?
— Да, в последние годы очень много. Был даже один тяжёлый период, когда мы общались с ним больше, чем с Артёмом, хотя мне казалось, что больше, чем с Артёмом, просто невозможно, — Иванов хмыкнул и покачал головой, продолжив с тёплой улыбкой: — С Тёмой мы вообще постоянно вместе были, сколько я себя помню. Вроде как он старше, но так повелось, что это я за ним присматривал, к тому же мы хорошо ладили, да и… ну, это, наверное, вполне естественно, что мы держались вместе, потому что только друг другу и были нужны. С Никитой у нас довольно большая разница, меня он на девять лет старше, и ему с нами вообще не нравилось. Ни играть, ни присматривать в редкие моменты, когда об этом просили. И сами мы ему совсем не нравились. Ревновал сильно. Мы ему завидовали, потому что у него был отец клёвый, хоть и нищий, а он нам — потому что в редкие часы, когда наш приезжал, заваливал дорогущими подарками и щедро снабжал деньгами. До сих пор помню, как родители развелись и Никита радовался и орал, что теперь мы тоже безотцовщины. В общем, большую часть своей жизни я помню его как самого мудацкого старшего брата из всех возможных. А потом он, наверное, просто повзрослел и резко стал нормальным.
— Это, наверное, какая-то особенная традиция всех старших братьев — очень долго быть говнюками, а потом резко становиться нормальными, — грустно усмехнулась я, вспоминая наши с Костей бесконечные ссоры и пререкания, закончившиеся всего лишь за пару лет до его смерти. Примерно в тот самый день, когда я неумело утешала его после расставания с первой девушкой. — Мой тоже терроризировал меня большую часть… своей жизни.
Я пыталась прислушаться к собственным ощущениям, чтобы успеть замолчать до того, как захочется истерично зарыдать. Как ни странно, плакать мне совсем не хотелось. Напротив, появлялось чувство облегчения от самой возможности поделиться своими воспоминаниями о брате. Тем более с тем, кто наверняка поймёт меня. И с тем, с кем внезапно очень хочется поделиться чем-нибудь личным, сокровенным и ценным.
— У вас была большая разница в возрасте? — голос Максима звучал очень тихо, даже как-то несвойственно ему осторожно. Он явно боялся сказать или спросить что-нибудь не то и выглядел очень умилительно в этой несмелой попытке проявить тактичность.
— Почти пять лет. Достаточно для того, чтобы у меня не оставалось ни единого шанса хоть раз как следует дать ему сдачи. А дрались мы постоянно! Ну как дрались… скорее он меня бил, а я его потом щипала исподтишка, чтобы он ответил при родителях и получил от них взбучку. И дохлого таракана мне как-то раз на подушку подкинул, и я в отместку испортила ему все плакаты и тетради с Властелином Колец, которые он так обожал. И сама за это получила, потому что родителям пришлось покупать всё заново. Тогда мне было так обидно от этого, а сейчас почему-то смешно вспоминать.
— Властелин колец? Кажется, я догадываюсь, какое прозвище у тебя было в детстве, — искренне рассмеялся Иванов, снисходительно поглядывая сверху вниз на моё насупившееся лицо.
— Это настолько банально, что даже не смешно. Брату, кстати, тоже было не смешно, когда он в шестнадцать стал одним из самых низких парней в классе и хоббитом дразнила его уже я.
— Мы тоже с братьями постоянно дрались. И всегда из-за какой-то сущей ерунды. А доставалось в итоге почему-то именно Тёме. Не помню, чтобы он хоть раз больше полугода без очередного гипса проходил. А Никиту мы несколько раз очень не по-братски подставляли, когда тот девчонок начал в дом таскать. Вообще большое счастье, что теперь он в другой стране живёт, потому что он обещал отомстить — и, уверен, при первой же возможности сделает это даже спустя столько лет.
