А следующим решением — может быть, не самым разумным, зато невероятно приятным — стало снова начать целоваться, потому что говорить после такого совсем не хотелось.
Мы доехали до моего дома быстро. Намного быстрее, чем от неудобного положения успела окончательно затечь шея, чем мне удалось набраться достаточно наглости, чтобы вовсю насладиться ощущением проскальзывающих под пальцами коротких и мягких волос на его затылке и чем у него хватило смелости углубить поцелуй.
— Я тебя провожу, — безапелляционно заявил Иванов, как только такси остановилось. Я даже опомниться не успела, когда он успел выскочить наружу. Но, открыв дверь со своей стороны, зацепилась за порожек и эффектно вывалилась из машины прямо ему в руки, чуть не уронив нас обоих в снег.
— Ой! Извини, я не хотела, — я смущённо бормотала, уткнувшись носом в его куртку из какой-то очень приятной, бархатистой на ощупь ткани, к тому же, насквозь пропитавшейся его уютным запахом.
— Да? А я-то надеялся, — со смешком ответил он, сжимая мою талию руками так крепко, что чувствовалось даже сквозь плотную зимнюю одежду. И уже положив ладони ему на грудь, чтобы по привычке нехотя отстраниться и сохранить безопасную дистанцию между нами, я наконец поняла: теперь в этом не было необходимости.
Можно не убегать, чтобы спрятать от него красные от смущения щёки или по-щенячьи преданный взгляд, можно больше не переживать о том, что он подумает о моих к нему чувствах. Можно привстать на цыпочки и, подрагивая всем телом в такт заходящегося от счастья сердца, боязливо и осторожно прижаться губами к его подбородку. Можно закрыть глаза и, не сдерживая свои эмоции, одним импульсивным порывом обнять его за шею, а потом задыхаться от восторга, когда его ладонь ложится на макушку и начинает нежно поглаживать меня по голове.
И всё происходит так, будто мы делали это уже миллион раз: внезапно целовались, молча обнимались под косыми лучами тусклого оранжевого фонаря у моего подъезда, не могли оторваться друг от друга долго-долго, не решаясь попрощаться. Словно не про нашу ссору придумано с десяток остроумных шуточек, не из-за его оскорблений я много раз плакала, а язвительных замечаний — неделями боялась выходить из кабинета, опасаясь встречи. Всё естественно, как если бы наши отношения были просты, ясны и подходили под любое стандартное определение, придуманное людьми.
— А я уже подумал: вдруг ты делаешь это потому, что тебе просто неудобно мне отказать? — задумчиво пробормотал Максим, щекоча горячим дыханием моё ухо. Надо признать, что момент он выбрал вполне удачный, ведь сквозь сладкую пелену, затянувшую мой разум дурманящей дымкой, мне оказалось невероятно сложно добраться до смысла сказанного.
— Ты совсем дурак? — обиженно спросила я, пытаясь отшатнуться от него, как от прокажённого. И наверняка получилось бы, не вцепись он в меня с такой силой, что стало больно.
— Дурак, — он согласно закивал головой, улыбаясь смущённо и ловя мой взгляд, упрямо направленный куда угодно, кроме как на его наглое лицо.
Увы, его талант портить даже самый потрясающий момент всего парой слов никуда не испарился. Более того, теперь было в десятки раз обиднее, чем во времена наших стычек, когда я каждое мгновение напряжённо ожидала какого-нибудь внезапного болезненного выпада в свою сторону и готовилась при необходимости нанести ответный удар.
— Полин, ну извини, — его нос уткнулся мне в шею и несколько раз легонько скользнул кончиком вверх-вниз, вынудив меня сжаться, тихо пискнуть и попытаться вырваться с удвоенной силой.
— Я щекотки боюсь, — пришлось признаться мне, издав ещё несколько звуков, напоминавших то ли жалобный скулёж, то ли завывания умирающего животного. Иванов громко хмыкнул, наверняка еле сдержавшись от очередного саркастичного замечания, склонился ко мне резко и быстро — так, что на секунду сердце ушло в пятки от страха — и оставил на шее пылающий ожог, по очертаниям идеально совпадавший с его губами. А потом всё же разжал объятия и как ни в чём не бывало пошёл в сторону подъезда, словно не замечая моего недовольно-изумлённого взгляда.
— Ты так обиделась, что останешься ночевать на улице? — невинно поинтересовался он, подпирая плечом стену прямо возле домофона.
— Просто боюсь подпускать тебя к своей квартире, — мне пришлось всё же подойти к нему, на ходу выискивая в глубине сумки увесистую связку ключей. — Мало ли, что ещё из моих вещей ты решишь украсть?
— Ничего я не крал. Твоя куртка была у охранника, и если бы ты у него спросила, он бы сразу же её отдал.
За мгновение до его чистосердечного признания я успела приложить к домофону магнитный ключ, поэтому буравила Максима возмущённым взглядом в сопровождении противного и настойчивого писка. Про дверь я напрочь забыла, пока он сам, самодовольно ухмыльнувшись, не дёрнул ручку на себя, жестом предлагая мне пройти внутрь.
