Было приятно. И странно. И ещё раз очень приятно, непривычно и волнительно, особенно учитывая то, что статус наших с ним отношений я выяснила за секунду до знакомства с его матерью.
Определённо, я все подобные ситуации представляла себе совсем не так. А как именно — описать бы не смогла, теряясь и нервничая, когда дело доходило до конкретных формулировок. Целоваться тайком ото всех и изображать войну с человеком, в которого влюблена, тоже не входило в мои представления о первых отношениях, но именно я внезапно стала инициатором такой линии поведения, из-за чего сильно себя корила. Получалось, что мои первые отношения с самого начала пошли наперекосяк.
Причём с того самого момента, пожалуй, когда я влюбилась в человека, которому чуть не сломала нос и с которым мы раньше так открыто враждовали.
Под взглядом мамы Максима, остановившимся на моём лице, захотелось жалобно запищать и прикрыть голову руками. Светлые, полупрозрачные глаза сканировали меня всего пару мгновений, в течение которых было страшно даже дышать, и я невольно напряглась и сжалась, подсознательно готовясь услышать что-либо не очень приятное в свой адрес или же отбиваться от вопросов вроде ежемесячного заработка моих родителей. Но она лишь учтиво улыбнулась и выдала равнодушно-нейтральное:
— Очень приятно, — и тут же продолжила перебирать разложенные на журнальном столике документы, не обращая на нас никакого внимания.
Мы с Максимом успели сесть за стол, переглядываясь, и, судя по его хитрой улыбке и предвкушению, легко читающемуся на лице, впереди нас должно было ожидать что-то очень интересное.
— Я думал, у вас рейс утром.
— Перенесли из-за снегопада. Я опять потеряла где-то ключи от машины, отгонишь её в гараж, когда найдёшь?
— Конечно же, мам, — Иванов поймал мой вопросительный взгляд, быстро подмигнул и кивнул в сторону своей матери, намекая на то, что мне надо быть предельно внимательным слушателем и наблюдателем.
— Как дела в школе?
— Нормально, — пожал плечами Максим, не сводя с меня выразительного взгляда. — Завалил несколько контрольных, на меня написали жалобу директору и хотят выгнать из сборной. Может быть, и из гимназии к концу года выгонят, — бодренько закончил он, поставив меня в тупик своими словами. Если бы я такое сказала своей маме, ей бы наверняка понадобился валидол.
Однако его мать только кивнула пару раз и продолжила спокойно перебирать бумажки, бросив сладенько-певучее:
— Ты у меня умница, — и, задумавшись ненадолго, добавила: — Передай братьям, как мне грустно, что мы снова не увидимся. В следующем году обязательно проведём Новый год все вместе.
И в этот момент даже мне, совсем чужому человеку, было яснее некуда: ей ничуть не жаль. Об этом же кричала и вновь появившаяся на лице Иванова горькая усмешка, которую он не пытался спрятать, ехидно бормоча «о да, конечно же».
Такое отношение к нему казалось до боли несправедливым и незаслуженным. Настолько, что злость и обида сталкивались друг с другом и высекали маленькую искорку гнева, за пару секунд превращающуюся в бушующий внутри пожар. Грудь пекло изнутри, щекотало и обжигало языками пламени, становилось тяжело дышать, и, к собственному стыду, я чувствовала, как от подкатывающих слёз сдавливает переносицу и начинает щипать глаза.
Больше всего мне хотелось соскочить со стула, сделать шаг вплотную к Максиму и просто прижать его к себе. Обнимать долго, очень крепко, со всей нежностью стараясь обхватить его необъятное тело руками, гладить по голове и перебирать пальцами короткие мягкие волосы, изредка зарываться в них, позволяя сердцу выпрыгивать из груди от восторга, и целовать его в макушку, уверенно повторяя, что всё будет хорошо. Найти хоть какие-нибудь слова утешения и показать, что мне он действительно, по-настоящему нужен.
Потому что матери своей, очевидно, — нет.
Смотреть это отвратительное представление дальше не было никаких сил. И тогда я наклонилась к нему, осторожно коснулась пальцами его локтя, привлекая к себе внимание, и впервые решилась проявить наглость, чтобы уйти отсюда как можно скорее.
— Максим, а можно мне чай?
— А я бы выпил чего покрепче, — хмыкнул он, взяв меня за руку. О моём манёвре он, конечно же, догадался, но не злился, даже наоборот, смотрел на меня с выражением, очень похожим на благодарность.
— Котик, ты закончила? Нам пора ехать! — внезапно появившийся в дверях высокий мужчина перекрыл нам дорогу из гостиной. Нет, пожалуй, с его долговязой и худощавой фигурой в корне неверно заявлять, что он мог бы что-то перекрыть, — просто остановился среди прохода, а протискиваться мимо него стало бы очень невежливо. Он растерянно уставился на нас, словно не ожидал увидеть кого-то ещё в этом доме, а потом пробормотал скомканное: — А, это ты, Максим…
— Рустам, — сдержанно кивнул ему в ответ Иванов, привлекая меня ближе к себе. — Это Полина, моя девушка. Рустам… муж моей матери, — еле выдавил он из себя, до неприличия долго замешкавшись с правильным представлением мужчины.
