В собственной фантазии я неторопливо и грациозно спускалась вниз по лестнице, вновь облачённая лишь в эту длинную футболку и кружевные трусики, при этом с видом роковой соблазнительницы стреляла глазами и томно облизывала губы. Но на самом деле, бросив на себя скептический взгляд в зеркало перед выходом из комнаты, я бросилась обратно к своей одежде, аккуратной стопкой сложенной с краю кровати, и быстро надела лифчик.
А следом, ругая себя за дурость, и леггинсы тоже.
И, настойчиво прогоняя кусачую тоску, сжавшую свою челюсть на моих рёбрах, я почти бегом спустилась по лестнице, запнулась на последнем пролёте и чуть кубарем не слетела вниз.
По первому этажу расплывались запахи свежеиспечённого хлеба и мандаринов, которые словно наполняли помещения теплом и уютом, добавляли света и невидимым ковром смягчали деревянный пол под моими ногами. В животе тут же заныло от голода, причём непонятно, какого именно: того, что естественным образом накопился за последние несколько часов без еды, или того, что сжал моё сердце стальным кулаком восторга, когда я увидела такого непривычно домашнего Иванова, перетаскивающего тарелки с едой из кухни в гостиную.
Не знаю, чем именно меня так поразил этот момент. Но было в этой предпраздничной суете что-то настолько родное, знакомое и простое, навевающее воспоминания об особенно тёплых новогодних вечерах в кругу семьи, что у меня начало невольно пощипывать в глазах.
И эта ностальгия очень легко и естественно смешивалась с внутренним трепетом в ожидании чего-то нового, неизведанного и горячо желанного. Того, что во всех возможных вариациях будущего непременно оказывалось связано только с ним одним.
— Всё почти готово, — радостно сообщил Иванов во время очередной своей перебежки из комнаты в комнату с бокалами в руках. Потом замедлился, обернулся, внимательно оглядел меня и с издёвкой протянул: — Правда вот не знаю, стоит ли давать тебе пить шампанское…
— Ой, не собираюсь я покушаться на твою честь, — обиженно огрызнулась я и, тут же подавив в себе порыв помочь ему накрыть на стол, бесцеремонно плюхнулась на диван, взглядом выискивая пульт от телевизора.
Вообще-то я надеялась, что это он будет покушаться на мою.
— Жаль, — грустно выдохнул он и понуро опустил плечи.
— Что? — хоть у меня и не оставалось сомнений в том, что именно он сказал, очень захотелось переспросить. А заодно и бросить в этого наглеца всеми диванными подушками, снова так удачно лежащими прямо под рукой.
— Говорю, пульт где-то под подушками, — ухмыльнулся Максим и резво покинул комнату, видимо, по выражению моего лица догадавшись о том, что ближайшие пару минут ему стоит держаться на безопасном от меня расстоянии.
На большинстве каналов уже вовсю мелькали одни и те же приторно улыбающиеся лица, звучали повторяющиеся песни и говорили шаблонные поздравления. Однако я всерьёз пыталась понять, какая из программ-близнецов окажется более сносной для ближайших нескольких часов, остававшихся до наступления полуночи, и опомнилась, только когда Иванов картинно перепрыгнул через спинку дивана и оказался сидящим рядом со мной.
— Показушник, — фыркнула я, из упрямства не желая показывать, что впечатлилась. Впрочем, сама я уже свыклась с мыслью, что ему не надо стараться и делать что-либо действительно выдающееся, чтобы меня впечатлить. Каждый жест, каждое слово, каждый поступок и даже невзначай брошенный им взгляд отдавались ненормальным восторгом в моём сознании.
— Поужинаем? — проигнорировав моё заявление, он придвинулся ближе и обхватил меня руками за талию, носом потёрся о шею, слегка пощекотав её, и тут же с надеждой в голосе озвучил другой вариант: — Или сначала посидим немножко?
— Посидим, — пролепетала я, зарываясь пальцами в его волосы. — Я устала и хочу на ручки.
Волосы его были как обычно мягкими, приятно шелковистыми на ощупь, а губы — слегка шершавыми и невероятно горячими. Их прикосновения прожигали мою кожу насквозь, и мне казалось, будто я чувствую, как от каждого выжженного его поцелуем места тонкими струйками стекает кипящая алая кровь, скапливается внизу живота и распирает его изнутри болезненно-приятным ощущением, терпеть которое становилось всё тяжелее.
Его язык неторопливо и очень осторожно игрался с моими губами, прежде чем нырнуть вглубь рта. Но с тех самых пор, как мы страстно и неистово дико целовались с ним в кабинке туалета, мне хотелось повторить это головокружительное безумие, и я обхватывала ладонями его шею и затылок, поглаживала, немного царапала и притягивала к себе, безмолвно умоляя углубить поцелуи и дать мне снова погрузиться в ту сладкую истому.
Он не спешил и не поддавался моим порывам, а мне хотелось хныкать от нетерпения и желания ощутить тепло его пальцев под футболкой, а не поверх неё. Мне с трудом удалось вывернуться так, чтобы сесть ему на колени и при этом не прервать поцелуй, наконец ставший именно таким, о котором мечтала: порывистым, глубоким, жадным, словно только синхронные движения соприкасающихся друг с другом языков могли спасти нас от неминуемой страшной гибели.
