— Вот и зря! — для порядка буркнула я, улыбаясь и поглаживая его по голове, перебирая пальцами восхитительно приятные, плотные и шелковистые на ощупь волосы. За этими незамысловатыми движениями я могла бы, наверное, провести половину своей жизни, ощущая, как тепло и умиротворение расходятся вверх по рукам и постепенно заполняют собой всё моё тело. — Знаешь, я хочу тебе кое-что показать. Только обещай, что не будешь смеяться.
— Обещаю!
— И никаких дурацких шуточек!
— Ну Поооооль, — жалобно протянул он, но, подняв голову и встретившись со мной взглядом, грустно выдохнул и сдался: — Никаких дурацких шуточек!
Я утащила его к себе в комнату, немного смутившись в тот момент, когда пробежалась взглядом по сплошь заставленным всем подряд, от книг до безделушек, полкам и обилию разноцветных пятен, выглядевшему кричащие-ярким после подчёркнуто спокойной обстановки комнаты Иванова. Оставалось только порадоваться, что ему не довелось видеть мою спальню в нашей прошлой квартире, вызывавшую рвотный рефлекс всеми оттенками розового и заваленную горой мягких игрушек, потому что за неё мне стало бы особенно стыдно.
— Синие обои? — удивился он, с интересом разглядывая корешки валявшихся на столе книг, пока я доставала из шкафа небольшую коробку, под завязку набитую разными памятными вещицами.
— Они в цветочек. И синий цвет успокаивает.
«И когда я выбирала их, мне до сих пор было так плохо после потери брата, что я засыпала, только вдоволь наревевшись в подушку», — хотелось бы добавить мне, но не находилось достаточно сил, чтобы рискнуть и поделиться с ним подобным.
— А где же зайчики, котики и радужные пони?
— Как будто тебе у себя дома котиков не хватает, — я осеклась и испуганно посмотрела на него, слишком поздно сообразив, что именно ляпнула. Ведь, учитывая его напряжённые отношения с матерью, ему могло быть неприятно слышать подобные шуточки, несмотря на то, насколько нелепо и смешно звучали эти «котик» от неё и её мужа. — Максим, извини, я…
— Всё, ты меня уделала, — весело рассмеялся он, подняв руки в знак капитуляции. — Теперь точно никаких дурацких шуточек.
— Ну тогда вот… — несколько обычных тетрадных листочков в клетку, пожелтевших от времени, буквально прожигали мне ладони, и при взгляде на них мне показалась просто отвратительной идея показать это всё Иванову. Да после такого он наверняка подумает, что я больная на всю голову!
— Ты покажешь мне их?
— Я сначала… объясню, что к чему. В общем, у моего брата была фигурка Гендальфа, такая здоровенная, папа ещё её в шутку к нам под ёлку вместо деда мороза ставил. И когда мы с братом очередной раз очень сильно повздорили — он потерял одну вещь и обвинил в этом меня, а потом вещь у него нашлась — он наотрез отказался передо мной извиняться. И чтобы восстановить справедливость, я стащила у него эту фигурку и оставляла ему вот это…
Я протянула Максиму листочки, где в стиле старых детективных фильмов текст был не написан или напечатан, а склеен из отдельных слов или фраз, вырезанных прямо из газет. Содержание записок я почти дословно помнила до сих пор:
«То, что вам дорого, находится у нас. Вы знаете условия сделки. Торг бесполезен».
«У вас есть одна неделя, чтобы выполнить наши требования. Иначе последствия окажутся на вашей совести».
«Надеюсь, это поможет вам понять, что угрозы реальны».
— К последней я приложила вот это, — пальцы подцепили из коробочки кусок ваты, край которого был вымазан красной гуашью и на который я старалась лишний раз не смотреть, потому что даже такая мелочь заставляла мозг вырабатывать неприятные ассоциации и меня начинало слегка подташнивать. — Это должно было символизировать окровавленный кусок бороды. После этого Костя, сначала смеявшийся с этого, психанул, перевернул всю квартиру, пытаясь найти своего Гендальфа, а потом сдался и извинился.
— Да ты просто маленькое исчадие ада! — сквозь смех воскликнул Иванов и, заметив, как я поморщилась, тут же забрал у меня вату и опустил обратно в коробку, зацепившись взглядом за что-то ещё, хранящееся там. — А ещё так возмущалась тому, что я забрал твою куртку.
— Мне было десять лет, и у меня было очень богатое воображение.
— И ты не боялась добиваться того, что хотела.
— Психолог Максим Иванов снова в деле? — с сарказмом уточнила я и тут же приглушённо охнула, потому что его руки обхватили мою талию и решительно усадили меня на край стола, а сам Максим встал вплотную ко мне, склонился и прижался своим лбом к моему.
— Психолог Максим Иванов со всем профессионализмом заявляет, что ты потрясающая, — бархатный шёпот прервался с прикосновением его шероховатых, сухих и потрясающе горячих губ к моим, а я продолжала завороженно смотреть ему в глаза, ставшие тёмными, серовато-синими, как вечернее небо во время надвигающейся грозы.
