— Да, она в порядке, — сдержанно ответила женщина, однако голос её неожиданно дрогнул и будто смягчился. Настолько незначительно, что проще было списать это на собственное желание, чем на действительность.
— Извините, — смущённо пробормотал Максим, но ответом ему стали лишь короткие гудки, извещающие о том, что абонент сбросил звонок.
Итак, Полина в порядке, у неё нет телефона, и её мать его ненавидит. И самое обидное, что причины столь недружелюбного отношения к себе он прекрасно понимал и даже разделял: ну кто бы на её месте спокойно воспринял тот факт, что дочь наврала с три короба и сбежала в дом к какому-то неизвестному парню, нагло воспользовавшемуся её юностью и доверчивостью?
Хотя её мать ведь не может знать, чем они занимались незадолго до вынужденного возвращения Полли домой?
Но стоило лишь вспомнить её строгий, безапелляционный тон и голос, похожий на тот, каким когда-то давно тётя со смешными бараньими кудряшками зачитывала положения о разделе имущества при разводе родителей, и по спине тут же пробегал холодок. Может, она и не знает, но определённо обо всём догадывается. Это только его мать настолько слепа и глуха ко всему, что происходит с собственными детьми, что даже не поняла — или предпочла сделать вид, что не поняла, — когда он намекал, что Тёма начал принимать наркотики.
Максим устало прикрыл ладонями лицо и рухнул обратно в кресло, слегка поморщившись от неприятного укола боли в колене. Настроение, до этого уверенно державшееся в отрицательных значениях, неохотно доползло до нуля, а вот подниматься выше категорически не хотело. Наверное, всему виной были ещё целых четыре дня, остававшиеся до конца каникул, провести которые придётся в вынужденной изоляции от Полли.
Взгляд упал на часы, которые как ни в чём не бывало показывали ему, что с их расставания прошло девять с половиной часов. И всё же врут, суки. Прошла чёртова вечность, наполненная унынием, тревогой и странным щекочуще-давящим чувством в груди, сначала по ошибке воспринятым им как тошнота. Подобрать правильное и ёмкое определение этому диковинному зверьку под своими рёбрами никак не получалось, но он неистово кололся, стоило лишь вспомнить прижимающийся к нему тёплый и вечно смущённый комочек, что-то тихо бормочущий про то, какой Максим Иванов придурок.
Придурок, тот ещё придурок. Который загнётся быстрее, чем дотерпит до следующей встречи.
Его уже начинало ломать от нетерпения и желания получить новую дозу. Из рук всё валилось, и пальцы стали какими-то неприятно огромными, неуклюжими, дрожащими оттого, что слишком долго не прикасались к нежной и гладкой коже, не перебирали неторопливо прядки длинных и приятно струящихся под подушечками волос, не оставляли лёгкие, игривые щипки под рёбрами, слегка выпирающими, — это казалось ему особенно трогательным. И губы будто чесались, неприятно пересыхали, немели, в открытую напоминая ему о том, что им был обещан безлимитный допуск к другим, мягким, тёплым и податливо-отзывчивым.
Хотелось привычно схватить её маленькое тельце, прижать к себе и трогать, целовать, нюхать. Она вся такая румяная, ароматная, вкусная, как сахарная булочка.
А Максим, как назло, без сладкого и дня не мог прожить.
Ему очень нравилась её аппетитная фигура с красивыми, плавными изгибами, наличие которых он успел чисто рефлекторно оценить ещё на том самом совместном уроке физкультуры. Тогда пришлось себя одёрнуть и вообще отвернуться, чтобы не поддаться любопытству и не начать откровенно пялиться в вырез футболки (чертовски неинформативный, скромный, отвратительный вырез, как он всё равно успел мельком заметить), лишь бы не попасться перед ней. А уж эта выскочка точно не упустила бы очередного повода беспардонно проехаться по нему своими раздражающе-саркастичными замечаниями, неожиданно задевающими за живое.
Наверное, потому что впервые такой яростный отпор ему давала какая-то пигалица с высокомерно задранным вверх носом.
Как же сильно ему хотелось больно щёлкнуть по этому носу! Первый раз — когда она начала что-то вякать в ответ на поле, на которое он частенько приходил согнать раздражение. Вот и тогда — согнал, только не на мяче. Злость на то, что ей захотелось огрызаться вместо того, чтобы извиниться и уйти, ну или похлопать наивно глазками, как сделало бы большинство, постепенно уступила стыду. Обычно он и правда намного лучше держал себя в руках и на первых встречных не срывался.
Мысль что-то предпринять (подколоть или извиниться — сам точно не знал) пропала на следующий же день, сменившись проблемами более насущными. И про какую-то там дерзкую девчонку он и думать забыл, пока не зашёл тогда в кабинет и не увидел её сидящей за одним из столов.
Вижу цель — не вижу препятствий!
