— Я знаю, как он обычно говорит. Это не то. Последние тренировки — это вообще полный пиздец.
— Макс, я знаю, сколько ты тренируешься и видел, как ты это делаешь. У тебя объективно нет поводов волноваться, — пробормотал Чанухин, на этот раз даже не подняв голову.
— Я волнуюсь из-за этих придурков, а не за себя, — хмыкнул Иванов, нервными движениями размешивая сахар в чае и раздражающе громко постукивая при этом ложечкой о края чашки. — Если бы я только мог играть один…
— Тогда, как показывает опыт, ты проиграл бы даже девчонке в платье и на каблуках, — вставила я, немало удивив тем самым всю нашу компанию. Слава не смог сдержать смешок, получив в ответ укоризненный и недовольный взгляд от хмурого друга, Натка опустила голову вниз, стараясь скрыть улыбку, а Марго, напротив, оторвалась от листов и заинтересованно посмотрела на меня, словно очень хотела что-то спросить, но никак не решалась.
На самом деле я просто была очень зла из-за вчерашней выходки в коридоре, свидетелем которой стал парень из его команды. До того момента мне казалось, что мы осознанно стараемся обмениваться гадостями без посторонних зрителей, и теперь я чувствовала обиду, разочарование и, конечно же, жажду мести, к утолению которой и перешла, стоило лишь получить первую для того возможность.
— Ой, вот спасибо тебе за поддержку, — недовольно протянул Максим, обиженно поджал губы и заметно насупился, не оправдав моих ожиданий и не начав огрызаться в ответ. Видимо, действительно очень переживал из-за предстоящего матча. — А можно как-нибудь попросить твоего брата, чтобы помимо футбола научил тебя хорошим манерам?
Я резко поменялась в лице, ощущая себя так, словно за шиворот только что высыпали целое ведро льда и он скатывается по спине, царапает кожу и вонзается в неё ледяными иглами. Пальцы вцепились в край стола и сжимали его до боли и онемения в костяшках, пока голова кружилась от накатившей слабости. Ощущения казались пугающе похожи на те, что бывали со мной за секунду до обморока.
Перед глазами пролетали воспоминания почти двухнедельной давности: пробирающий до костей холодный вечерний ветер, ловко разгоняющий мысли и сомнения, и мой честный ответ на заданный Евгением Валерьевичем вопрос. Тогда это казалось хорошей идеей, самым правильным решением — просто сказать о том, кому обязана была слишком многим. Сейчас же я отчаянно жалела о своём пьяном необдуманном порыве.
Как жаль, что у Иванова оказалась настолько хорошая память.
— У тебя есть брат? — удивлённо спросила Наташа, ради такой новости оторвавшись от телефона, вскинув голову вверх и вперившись в меня испытующим взглядом.
В то же время я, не отрываясь, смотрела на Максима с неприкрытой паникой и страхом, искренне раскаиваясь в собственных грубых словах и мечтая, чтобы именно сейчас он сумел прочитать мои мысли, догадался обо всём и как-нибудь помог мне. Он уже понял, что сказал что-то не то, я ясно видела это в испуганно-растерянном взгляде, метавшемся по моему побледневшему лицу, вот только вряд ли хоть один из нас смог бы отмотать время вспять, отменить, перечеркнуть уже сказанное и исправить создавшуюся ситуацию.
— Я же тебе говорила, он есть на всех её старых фотографиях, — как ни в чём не бывало отозвалась Рита, обращаясь именно к Колесовой, а потом оторвалась от своего занятия и наконец посмотрела на меня, сразу отметив перемены в моём настроении. — Поля, ты чего?
— А почему ты нам о нём не рассказывала? — никак не желала успокаиваться Натка, ставя меня в ещё более неловкое положение.
— Он умер. Два года назад, — через силу выдавила я, постаравшись вложить в свой голос столько спокойствия и равнодушия, сколько отродясь в себе не чувствовала. Пальцы ходили ходуном от нервного напряжения, подрагивая так ощутимо, что я боялась ненароком затрясти стол. Рано или поздно должно было наступить то время, когда мне пришлось бы учиться рассказывать людям о случившейся в моей семье трагедии, но не сейчас. Не в такой обстановке. Не таким образом. Всё было чертовски не так.
Почему-то мне показалось хорошей идеей попытаться улыбнуться, ведь улыбка — верный признак того, что всё нормально, правда? Вот только стоило переступить через себя и заставить уголки губ поползти вверх, как глаза защипало от подступающих слёз.
Каждый вздох давался всё тяжелее, потому что воздух вокруг нас пропитался осязаемо горьким и тягучим чувством жалости, испытываемой ко мне всеми случайными участниками состоявшейся сцены. Собственно говоря, именно из-за этого наиграно скорбного молчания, источающих шаблонное соболезнование взглядов и отравляющего душу фальшивого сочувствия я и не хотела никому ни о чём рассказывать. Я ненавидела все эти показные проявления участия, так и не сумев привыкнуть к ним за те полгода со смерти брата, что училась в старой школе.
Мне никогда не нужна была поддержка. Единственное, чего хотелось тогда, и чего удалось добиться, только начав жизнь с чистого листа, — чтобы меня просто оставили в покое.
