— Я пойду в кабинет, надо бы успеть подготовиться к уроку, — оправдание вышло скомканное, да и прозвучало неубедительно, но все и без него понимали настоящие причины моего побега. Подскочив со стула, я стремглав вылетела из столовой, успев оказаться в коридоре, прежде чем по щекам побежали слёзы.
Удивительно, но я совсем не испытывала злости или обиды по отношению к Иванову, зато корила за глупость себя.
Стоило давно уже рассказать правду подругам, тем более те, как оказалось, давно уже что-то подозревали, или нужно было до последнего держать всё в себе, а не раскрывать свой пьяный рот при первых встречных, делясь сокровенным. А теперь всё может вернуться к тому же кошмару, от которого мне хотелось спрятаться: полным «понимания» взглядам от подруг каждый раз, когда я задумываюсь и надолго ухожу в себя, или впадаю в необъяснимую меланхолию, всегда наваливающуюся с наступлением холодов, или просиживаю все выходные, заперевшись в своей комнате, вспоминая прежнюю жизнь, разбившуюся на мелкие осколки всего за одну ночь.
Конечно же, в класс в таком состоянии я идти не осмелилась, а закрылась в кабинке женского туалета, наспех вытирая слёзы и стараясь успокоиться. Мне давно не было больно в том смысле, в котором обычно описывают утрату близкого человека; чувствовалась скорее невыносимо сдавливающая грудь тоска, с которой за последние два года я часто засыпала и просыпалась, перестав обращать на неё должное внимание. Привыкнуть к плохому оказалось не так уж сложно.
Пора было возвращаться в кабинет: вот-вот прозвучит звонок к началу урока, и тогда Наташа наверняка начнёт поднимать всеобщую панику, а мне не хотелось привлекать к себе лишнее внимание или создавать подругам проблемы своими истеричными выходками. Быстро оглядев себя в зеркало, я стёрла с век чёрные пятнышки, оставшиеся от туши, взялась за дверную ручку и отчего-то замешкалась, не решаясь выйти. Потом, аккуратно приоткрыв дверь, выглянула в появившуюся щёлку.
Интуиция не подвела: в коридоре, неподалёку от моего класса, маячила высокая фигура Максима, расхаживающего из стороны в сторону с телефоном в руках и периодически осматривающегося по сторонам. Не знаю, отнести ли это к мании величия или же к параноидной шизофрении с навязчивой идеей о преследовании, но у меня не возникло сомнений, что ждёт он именно моего появления.
Прозвенел звонок. Он нехотя пошёл к своему кабинету, слишком заметно замедляя шаг, уже у самой двери остановился и ещё раз оглянулся, высматривая кого-то в проходе, ведущем от лестниц, а у меня сердце чуть не остановилось от мысли, что я могла попасться, хотя увидеть что-то с такого расстояния было почти нереально.
Я выждала ещё с пару минут после его ухода, разглядывая опустевший коридор, как будто стоило мне показаться наружу, как он бы выпрыгнул навстречу, невзирая на уже начавшийся урок. И только сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, морально готовясь к скорой встрече с подругой, я ринулась к своему классу, игнорируя настойчивую вибрацию лежащего в сумке телефона, извещающего о новых входящих сообщениях. Кажется, у Колесовой уже лопнуло терпение.
— Извините за опоздание, Марина Петровна. Можно пройти? — запыхавшись, спросила я у учителя, вломившись в кабинет и чувствуя лёгкое смущение от устремившихся в мою сторону взглядов одноклассников. Было сродни самоубийству опаздывать на уроки Марины Петровны, судя по внешнему виду, родившейся ещё при последнем царе, а по характеру — успевшей лично поучаствовать в его расстреле.
— Слишком долго ела? — с ехидцей протянула наша звезда Таня, ещё сильнее вгоняя меня в краску. Стало неуютно, и я быстро одёрнула пиджак, подсознательно стараясь как можно сильнее закрутиться в него и спрятать ото всех фигуру, являющуюся предметом постоянных комплексов. Имей я мизерную возможность носить на себе панцирь, как черепаха, предпочла бы спрятаться внутри и годами не показываться наружу.
Именно в этот момент так некстати в мысли снова ворвался Иванов со своими рассуждениями про ёжика, почти пробив меня на улыбку. Телефон снова завибрировал, и я уже хотела недовольно зыркнуть на Натку, когда учитель постучала ручкой по столу, поджала тонкие алые губы, смерила меня уничижительным взглядом и сквозь зубы проговорила:
— Очень плохо, Полина. В следующий раз будете писать объяснительную. А сейчас положите вещи и отвечать к доске. А вы, Татьяна, — она повернула своё морщинистое, как у шарпея, иссохшее от старости лицо к Филатовой, — будете отвечать следующей, раз не умеете держать язык за зубами.
Наташа заламывала руки от волнения и попыталась мне быстро что-то шепнуть, но я побоялась испытывать терпение учителя и задерживаться у своего стола, поэтому только улыбнулась в ответ и махнула рукой, всем своим видом показывая: «ничего страшного, прорвусь». Благо, к уроку литературы я всегда была готова.
