Чувство внезапно возникшего удушья вынудило меня остановиться. Пальцы вцепились в перила, слегка соскребая с них чуть потрескавшуюся краску, чешуйки которой тут же прилипали к коже. Горло сдавливала огромная сильная ладонь обиды, завлекающе-бархатным голосом страстно нашёптывающей мне на ухо: «Ты им помешала. Тебя там не ждут». Оказалось намного проще отдаться в распростёртые объятия этого губительного чувства, согревающего тело расходящимся из груди огнём ревности, чем пересилить себя и подойти к людям, которых я называла своими друзьями и которые явно были мне не рады.
Особенно больно почему-то было смотреть на широкую спину, обтянутую белоснежной рубашкой, и с особенным трепетом ожидать, когда же её обладатель решит развернуться ко мне лицом. Секунды превратились в капли смертоносной лавы, медленно стекающей по телу и прожигающей его насквозь.
Ведь он не оборачивался специально.
— Алло, — мамин голос в прижатом к уху телефоне прервал размеренные долгие гудки, а заодно заставил резко вынырнуть из затягивающего болота ужасно неоднозначной ситуации, из которой у меня не оставалось возможности выйти с достоинством.
— Мам, привет! Я тебя предупредить хотела… — фальшивая радость слишком явно сквозила в несвойственно тонком и высоком для меня голосе, но это уже мало волновало. Развернувшись, я пошла обратно к своему кабинету, к ожидающей моей помощи Наташе и к новым неприятностям.
***
Не покидало ощущение, что рука до сих пор сжимает перила, вот только земля резко ушла из-под ног, и я так и зависла в воздухе с этой единственной ненадёжной точкой опоры под пальцами и со взглядом, прикованным к неестественно застывшим фигурам, словно передо мной стояли вовсе не люди, а их наспех сделанные восковые копии. Чёртов уголок в музее мадам Тюссо, а не лестничный пролёт.
Мной двигало вовсе не разочарование. Чистый и прозрачный, как вода в горных реках, эгоизм. Задетое чужими тайнами самолюбие, с юношеским максимализмом отмахивающееся от слабых попыток вспомнить, как я сама всем врала, не желая озвучивать болезненную для себя правду.
Я падала, падала, падала в омут обиды, злости, нелепых предположений и самобичевания, даже не пытаясь остановиться. Наверное, мне просто чертовски необходимо было поддаться инстинкту саморазрушения именно сейчас, когда проще сжечь всё дотла, чем методично решать поступающие проблемы одну за другой, продираться сквозь плотно спутанный комок взаимоотношений с окружающими и собственных противоречивых чувств. Мне не дано стать бойцом по жизни, отстаивать свои права или вгрызаться в иррациональные доводы окружающих, защищая свою точку зрения, зато стать жертвой — всегда к вашим услугам.
Покорно лежать на рельсах, с тоской наблюдая приближение на всех парах несущегося поезда? Взять в руки взрывчатку и подождать до десяти, прежде чем тело разнесёт на ошмётки? Посидеть неделю на дне колодца, пока какие-нибудь мерзкие твари не начнут отщипывать мясо по кусочкам. О да, я могу, я готова! Больше пафоса, больше драмы, больше никому не нужных страданий и, конечно же, жалости со стороны окружающих.
Может быть, поэтому я на самом деле так настойчиво скрывала смерть брата? Получить максимум сострадания, этакий карт-бланш, оправдывающий все мои прошлые, настоящие и будущие промахи, сволочные замашки и истеричные выходки. Вон, даже такая мразь как Иванов в итоге повёлся…
— Полин, да всё нормально будет. Я сама маме скажу что надо, ты главное поддакивай, — хмыкнув, попыталась успокоить меня Наташа. Представляю, насколько понурый у меня был вид, если даже она смогла это заметить и принять за волнение от предстоящей нам авантюры.
Меня так и подрывало возразить, что ничего уже не будет нормально. Потому что мне было противно от самой себя, просто до безобразия тошно, словно огромный слизень застрял в пищеводе и барахтался, то поднимаясь в горло, то скатываясь вниз, до самого солнечного сплетения, оставляя внутри склизкий след.
Я наврала маме, что мы будем в гостях у Наташи; наврала Рите о том же, когда получила от неё сообщение, переодеваясь в обычные джинсы и водолазку у себя дома. Я заверила всех близких и действительно дорогих себе людей, будто всё в порядке, хотя сама себе места не находила, понимая, что, поддерживая Колесову в её странной затее, оказываю той медвежью услугу. Я убеждала себя, будто в состоянии одна разобраться с любой проблемой, которая может возникнуть, при необходимости защитить её так же, как она смело и безрассудно бросалась на нашу защиту, но ведь это неправда. Я бы не смогла, никогда не смогла, знала об этом, но упрямо продолжала ходить с ней по краю пропасти, лелея собственные обиды.
