Мы с Ритой отправили сообщения Наташе с просьбой написать или перезвонить, поинтересовались, всё ли с ней в порядке, и уточнили, что сильно волнуемся за неё. Удивительно, но её телефон не был выключен, и сообщения были сразу же доставлены, а спустя час уже значились как прочитанные, но ответа ни одной из нас не пришло.
На улице шёл такой же несмелый, куцый хлопьевидный снежок, как и вчера вечером. Порывы ледяного ветра подхватывали его, закручивали в воздухе и яростно швыряли мне прямо в лицо, словно природа тоже пыталась высказать своё презрение, безжалостно напоминая обо всём, что произошло исключительно по моей вине. Сквозь завесу белого конфетти мне то и дело мерещился высокий тёмный силуэт человека, чьё молчание уже стало худшим из всех возможных наказаний, но я всё равно прибавляла шаг и несколько раз пыталась догнать случайных прохожих, одержимая идеей ещё одной внезапной встречи с Ивановым.
Мне нужно было увидеть его и поговорить, пусть даже это будет последний раз. Но что-то подсказывало мне, что мы больше никогда не столкнёмся случайно не только где-нибудь на улице, но и в стенах родной гимназии.
Не хватило бы всех существующих в русском языке слов, чтобы рассказать, как сильно я ненавидела и презирала себя. Не хватило бы ни одного эпитета, чтобы описать, насколько я сожалела обо всех своих поступках.
Дома я первым делом заперлась в душе, неохотно выйдя только после третьего стука в дверь и настойчивого вопроса мамы, точно ли со мной всё в порядке. Не имело смысла отвечать: все испытываемые сейчас эмоции и так отлично читались на лице, поэтому выглядела я просто до безобразия паршиво, будто осунувшись и похудев за одну лишь беспокойную ночь. Вряд ли это походило на переживания из-за какой-то контрольной, но родители, к моему огромному удивлению, не спешили с расспросами.
Зато они с завидным рвением пытались уговорить меня поесть, а потом — составить им компанию в поездке по магазинам, до последнего не желая принимать решительный отказ, но вынуждены были сдаться и всё же оставить меня наедине со своей совестью, уже подготовившей орудия для будущих извращённых пыток.
Какое-то время я просто лежала, раскинувшись на кровати с наушниками в ушах, и думала. Мысли сменяли друг друга, проносились в голове со скоростью бушующего потока вышедшей из берегов реки, стремящейся нещадно подмять под себя всё вокруг, и я позволяла себе тонуть в этом водовороте, погружаться всё ниже ко дну и захлёбываться собственными мучительными воспоминаниями.
Когда Костя лежал в больнице после аварии, я продолжала тешить себя идеями, что достаточно просто перетерпеть этот период кошмара и всё может стать как прежде. Изо дня в день, слыша полные отчаяния разговоры родителей, я отказывалась признавать случившееся, цепляясь за свои несбыточные мечты, по-наивному, совсем по-детски веря в чудо. Это оказалось самым болезненным: просто взять и отказаться от надежды. Перечеркнуть придуманное светлое будущее, а потом попытаться выжить в реальности, мало чем отличающейся от ада.
Именно поэтому сейчас мне не хотелось даже думать о том, что всё ещё образуется. Намного проще сразу смириться со всем, что оказалось безвозвратно утеряно мной по собственной глупости.
Но, вопреки этой разумной, безопасной для собственных нервов позиции, я поднялась и села к ноутбуку, сходу напечатав в поисковой графе браузера «фотограф Артём Иванов».
Найти о нём информацию не составило особенного труда: за последние пять лет он действительно постоянно становился призёром каких-то бесчисленных конкурсов и обладателем грантов в области фотоискусства и почти везде был самым юным из числа как участников, так и победителей конкурсов. Его работы печатали многие известные журналы, включая даже National Geographic, а прошедшим летом часть сделанных им на Ближнем Востоке фотографий участвовала в нашумевшей на территории Европы выставке, представленной в музеях современного искусства Барселоны, Мюнхена, Праги и Осло.
Я не считала себя достаточно компетентной в области искусства, но его фотографии и правда необъяснимо цепляли взгляд. После рассказов Риты мне представлялся ветреный парень, фотографирующий красивых девушек с томно приоткрытыми пухлыми губами или призывно торчащей грудью, прикрытой лишь прозрачной вуалью. Но героями его работ были обычные люди: устало привалившиеся к стене полуразрушенного здания военные, перепачканные в саже и чужой крови, спящие вповалку маленькие дети, лежащие прямо на расстеленном на земле грязном тряпье, сидящие на руинах своих домов старики. Сломленные, искалеченные, потерянные души.
Увиденное подействовало на меня крайне отрезвляюще, став своеобразной шоковой терапией, оказавшейся столь необходимой именно сейчас, в период не имеющей границ и пределов разумного жалости к самой себе.
