Очень скоро я поняла: то была не волна страха, а лишь скудные солёные брызги. Потому что дальше меня подхватывало, крутило и швыряло из стороны в сторону в неистовом водовороте сменяющих друг друга эмоций, становящихся всё сильнее по мере того, как медленно приближалось назначенное время встречи.
Неопределённость грядущего разговора ощущалась воистину невыносимой. Как преступник в ожидании назначенного суда, я полтора часа металась из угла в угол, заламывала руки и кусала губы, останавливая себя от трусливого желания взять телефон и написать, что у меня не получится выйти ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Добровольное затворничество казалось намного лучше, чем любой из тех приговоров, которые мог бы озвучить Иванов, со свойственной ему прямолинейностью и эгоистичностью никогда не пытавшийся смягчить свои слова.
За последние сутки у меня вышло возвести себя в ранг абсолютного зла, виновного без исключения во всей создавшейся ситуации. Поедая печенье, я называла себя слабохарактерной жирной сволотой, пытаясь найти в интернете Артёма Иванова — сукой, нагло вмешивающейся в чужие дела, отправляя Наташе сообщения и переписываясь с Марго, тоже не получившей от нашей общей подруги ни одной весточки, — двуличной и эгоистичной мразью, слишком поздно опомнившейся от своих нелепых любовных страданий. В общем, я щедро сыпала оскорблениями, разойдясь до такой степени, что могла придраться уже к любой шальной мысли.
Но это была я. А услышать хоть толику обвинения в голосе Максима (который, как назло, совсем не получалось вспомнить, будто мы не виделись с ним уже пару мучительных лет) казалось чем-то сродни тому, как внезапно отойти от наркоза прямо посреди операции. Больно, очень больно и страшно, но ты не можешь ни пошевелиться, ни попросить прекратить, а надеешься просто суметь вытерпеть это и не умереть.
Хлопок входной двери известил меня о том, что мама ушла. В окно я наблюдала за тем, как она идёт в сторону остановки, и напряжённо отсчитывала по часам на телефоне ещё пятнадцать минут: этого времени бы хватило вернуться домой за какой-нибудь забытой вещью или сесть на один из автобусов до метро, только успевающих сменять друг друга даже в такую отвратительную погоду.
— Пап, я выйду к девочкам на улицу ненадолго. Телефон с собой! — громко, стараясь прорваться сквозь голоса из включённого в гостиной телевизора, крикнула я, втихаря пробравшись в коридор. Отец только показался в дверном проёме и, возможно, хотел что-то спросить, но я резво схватила с крючка свою куртку и выскользнула в подъезд, радуясь, что подстраховалась и заранее обулась.
Замерев в нерешительности на лестничной площадке, я всё же отправила Максиму сообщение с одним-единственным словом «выхожу», хотя до назначенного времени оставалось ещё почти двадцать минут (у меня всегда плохо получалось просчитывать масштабы чрезмерной пунктуальности мамы, порой приезжающей в нужное место на час раньше необходимого).
Со скоростью умирающей улитки я сползала с четвёртого этажа, по пути отсчитывая ступеньки, чтобы отвлечься от волнения. Судя по ощущениям, внутри живота тоже завелось с десяток улиток, чьё беспрестанное копошение вызывало предательски подступающую к горлу тошноту. И почему я такая трусиха?
Открыв дверь на улицу, я вздрогнула, но вовсе не от внезапно ударившего в лицо по-настоящему зимнего ледяного воздуха с колючими снежинками, а от стоящего в паре шагов от меня Иванова. Он обернулся на противный пикающий звук домофона и, встретившись со мной взглядом, испуганно замер, словно действительно не ожидал меня здесь увидеть.
— Тытакбыстро, — выпалила я, скомкав и без того короткие слова в единый, до неприличия сжёванный набор букв, и тут же отвела взгляд, не в силах долго выдерживать с ним прямой зрительный контакт. Становилось так жарко, что лежащий под ногами снег должен бы был не просто растаять, а испариться с громким шипением и сгустками поднимающегося вверх пара, оставив после себя идеально сухой асфальт.
— Да я… тут… прогуливался, — почти по слогам выдавил из себя Иванов, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя пальцами края карманов на своей куртке. Судя по голосу, он тоже был смущён и совсем не походил на человека, собиравшегося в агрессивно-бескомпромиссной форме высказать мне своё презрение за поведение в последнюю нашу встречу. — Мы так будем разговаривать? — уже более уверенно, почти насмешливо поинтересовался Иванов, и только тогда я поняла, что до сих пор стою в шаге от подъезда и придерживаю рукой распахнутую настежь железную дверь.
Чертыхнувшись про себя и по старой привычке сразу покраснев, я отпустила дверь, только чудом не успевшую стукнуть мне по плечу, ведь навстречу ему я двигалась очень уж маленькими шагами. Максим развернулся и неторопливо зашагал вперёд, постоянно оборачиваясь на меня — видимо, боялся, что передумаю и убегу. А я буравила взглядом сначала его спину, потом затылок, обратив внимание на промокшие волосы и слепившийся от влаги мех на капюшоне куртки.
