— О, ну конечно же все делали, а я просто рядом стоял! — с издёвкой огрызнулся он, и по вмиг побледневшим костяшкам на розоватой от мороза коже можно было заметить, с какой силой сжались его ладони. — Такая большая, а всё равно хочешь верить в сказки, да?
Вот теперь я узнавала более привычного мне Иванова: жестокого, поразительно нахального и самоуверенного до такой степени, что хотелось без предисловий залепить ему звонкую пощёчину. А потом наклониться и совсем легонько, еле-еле приложиться губами к оставшемуся на щеке красному следу от ладони и почувствовать, какой он горячий на ощупь.
Только этот засранец мог за мгновение довести меня до бешенства своими колкими замечаниями. А сейчас ещё сильнее, чем раньше, потому что я точно знала: всё это напускное, насквозь фальшивое и неестественное, и больше не верила ни грубому тону, ни демонстративной отстранённости.
— Я… пробовал. И не один раз, — спустя минуту взаимного насупленного молчания всё же нерешительно отозвался Максим, и невозможно оказалось не почувствовать, с каким неимоверным трудом ему далось это признание. — Но ничего… серьёзного. Поэтому, когда начались разбирательства в гимназии, мне хватило одного лишь испуга, чтобы покончить с этим и попытаться забыть обо всём, как о страшном сне. Но я наверняка дошёл бы до такого же состояния, как остальные, спустя какое-то время, не случись тогда скандала. Рита же рассказала, как всё вскрылось?
— Она сказала, у какой-то девушки был передоз прямо в гимназии.
— Ну да. У лучшей подруги моей бывшей девушки. Наблюдать подобное оказалось очень отрезвляюще и поучительно. Но не для всех, — он осёкся, но я уже успела провести аналогии между услышанным и воспоминаниями о Нике, очень естественно и комфортно чувствовавшей себя на пятничной вечеринке.
Мне захотелось загрести полные ладони снега и приложить к стремительно краснеющему лицу, молясь о том, чтобы Иванов никогда не смог догадаться, что причиной его встречи с бывшей выступила именно моя к ней ревность, спровоцировавшая и внезапное желание напиться, и моё истеричное поведение в разговоре с Марго, и полную неадекватность в тот момент, когда они со Славой пришли за мной. Если бы он только знал, каких дел я натворила из-за чрезмерной подверженности эмоциям, то не стал бы даже издеваться, а сразу бы придушил собственными руками.
— Когда Тёма впервые притащил меня на одну из их тусовок, я смотрел на всё круглыми глазами и как мантру повторял, что точно никогда не докачусь до такого. Со временем начал привыкать, да и вот они все, перед глазами, живы и здоровы, постоянно весёлые и до усрачки дружелюбные, так что невольно проскакивали мысли, кто из нас действительно не в порядке. Навалились личные проблемы и… Дело не в том, что все настойчиво твердили, мол, с одного раза ничего не будет. Я уже достаточно увидел к тому моменту, чтобы понимать, как легко подсесть. Но сработал юношеский максимализм. Чрезмерная самоуверенность. Думал, уж я-то точно смогу остановиться, если захочу! Я не такой идиот, как остальные, и смогу легко держать себя в руках. Это так, просто баловство. С которого все там когда-то и начинали.
— А родители? Неужели они ничего не замечали?
— Я пытался рассказать матери, когда только сам заподозрил, что с Тёмой что-то не то, но она лишь посоветовала мне как следует за ним присматривать. Они с отцом давно в разводе, он узнал уже когда сообщили из гимназии и пришлось вмешаться, чтобы брата не исключили. И в принципе, ко мне у него были только претензии, почему я так плохо смотрел за Артёмом. Как-то так повелось, что мы всегда были вдвоём, и я всегда должен был выполнять роль его личной няньки, несмотря на то, что был младшим. Да и большинство из тех, кто был там, с нами, понятия не имеют, каково это: чтобы родители встречали тебя вечером с ужином и расспросами о том, как прошёл день. У богатых свои причуды, — на этих пропитанных горечью словах я ещё раз прикусила губу, онемевшую и потерявшую чувствительность от холода, и рот тут же наполнился солоноватым привкусом крови. Мне стоило слишком больших усилий ничем не выдать жалость к его ситуации, от которой болезненно щемило в сердце, а ещё больших усилий — сдержать порыв прикоснуться к нему хоть на мгновение.
Мне до дрожи хотелось обнять его, вжаться в тело, застывшее в напряжении и казавшееся таким до отчаяния родным на фоне белоснежного пейзажа, уткнуться носом в шею, где под кожей еле заметно пульсировала венка, стоило ему очередной раз замолчать, с силой сцепив зубы, запустить пальцы во влажные и взъерошенные на затылке волосы и, закрыв глаза, представлять, как он, растерянный и смущённый, неосознанно растрепал их ладонью.
Интересно, признайся я прямо сейчас, что влюблена в него, поверил бы? Или после всех незаслуженных мной откровений принял бы всё за глупую и жестокую шутку?
— Спасибо за… честность. И… — я вздохнула, отгоняя от себя настойчиво пульсирующее в мыслях продолжение «… я от тебя без ума», которое бы всё равно никогда не решилась произнести вслух. — И за помощь в пятницу.
