— Ермилов? — спросил он с предостерегающим от попыток соврать прищуром и, увидев мой согласный кивок, только присвистнул. На лице его появилась настолько пугающая презрительно-яростная гримаса, что мне оставалось лишь радоваться тому, как долго удавалось избегать её в свой адрес. До этого момента. Потому что и сейчас я не была уверена в причинах столь бурной реакции. — Знаешь, тогда у меня для тебя плохие новости. Кажется, Колесова тебя ненавидит, иначе её поступок я ничем не могу объяснить.
Я уже открыла рот, чтобы уточнить, что именно не так с тем самым Ермиловым, показавшимся вполне приятным парнем, не считая его наглого вторжения в моё личное пространство, но вовремя одумалась. Уставилась себе на колени, наблюдая за тем, как на джинсы падают снежинки: в отличие от пятничных, эти были уже целыми и ровными, с колючими краями и замысловато выстроенными узорами внутри. Подушечки легко касались их, и спустя секунду оставалось лишь маленькое мокрое пятно на ткани и ощущение влаги на замёрзших пальцах — это успокаивало.
— Наташа хорошо знает, что представляют из себя эти люди. Она может сколько угодно молиться на своего Яна, но принятые там порядки для неё точно не секрет. Например, как новеньким подмешивают что-нибудь в алкоголь, помогая расслабиться и… хм… поймать общую волну веселья, — с отвращением протянул Иванов, а меня тут же снова бросило в жар, и вовсе не от логичного и ожидаемого озарения, что меня могли накачать наркотиками, а потом спокойно воспользоваться этим состоянием. Нет, в этот момент я подумала только о том, как на квартире Максим вырвал из моих рук стакан и допил его, ведь именно теперь открылся настоящий смысл сделанного им.
Для меня наконец становилось явным и понятным значение большинства сказанных им тогда грубых фраз, оставивших после себя только смятение и обиду в затуманенном алкоголем мозгу. Испуганное «Что ты здесь делала?», брошенное напряжённому Славе «Вроде, чисто» — если бы не этот разговор, я никогда бы не догадалась, почему он так вёл себя. Никогда бы не почувствовала благодарность и мягко опускающееся из груди в живот приятное тепло от осознания, что он беспокоился и пошёл на такой риск ради меня.
— Ты хоть знаешь, что пила? — в его тоне еле проскальзывала издевательская нотка, которую я готова была понять и простить немедля, настолько ошарашена оказалась последними открытиями. К тому же, откинув мою чрезмерную эмоциональность, получилось легко проследить закономерность: чем сильнее он нервничал, тем усерднее пытался язвить или грубить, прикрывая истинные чувства. Получалось, кстати, неплохо, ведь я до недавнего времени считала его бесчувственной и зазнавшейся сволочью.
— Эммм… коньяк?
— Так я и думал, — хмыкнул Иванов, и краем глаза я успела уловить мелькнувшую на его губах улыбку. Смотреть прямо на него я до сих пор не решалась, отчётливо понимая, что не выдержу и окончательно пропаду, залюбовавшись чертами, которые ещё пару часов назад не надеялась когда-нибудь ещё увидеть так потрясающе близко. — По тебе сразу видно, что ты… такая.
— Наивная дура? — скептически уточнила я, борясь с желанием прямо при нём пуститься в очередной приступ самобичевания. До сих пор не хотелось верить, что именно он стал свидетелем, пожалуй, самого позорного состояния в моей жизни.
— Хорошая девочка, — дал свою характеристику Максим, и из его уст это прозвучало настолько возбуждающе волнительно, что у меня по телу побежали мурашки и пришлось часто-часто дышать, чтобы не задохнуться от острого недостатка воздуха. — Именно поэтому Колесова потащила с собой именно тебя: знала, что такая как ты не сможет просто уйти и бросить её одну. Это только кажется, что на наркоту садятся отчаявшиеся, кому уже ровным счётом всё равно на своё будущее, а на самом деле наоборот. У всех просыпается ненормальный эгоизм и желание любой ценой сохранить свою никчёмную жизнь. Мой брат так же таскал меня с собой на эти тусовки, чтобы в конце вечера я помогал ему, обдолбанному до бессознательного состояния, добраться до дома или вызвал скорую, если вдруг станет плохо. Он не задумывался о том, что будет со мной, ни одного раза не спросил, чем я занимаюсь, пока он кайфует за стенкой. Зато сейчас пытается приглядывать за мной. Боится, что меня самого потянет к той плохой компании.
По мере продвижения рассказа его голос становился всё более тихим и безжизненным, превращая произошедшую с ним историю в сухое и скрупулёзное перечисление фактов, от которых хотелось максимально абстрагироваться не только ему, но и мне. И несмотря на напряжение и липкий холодок страха, пощипывающий кожу вдоль позвоночника, я должна была попробовать узнать всю правду, насколько бы неприемлемой она не оказалась для меня. Это явно не походило на ту ситуацию, где стоило зарыться головой в песок и надеяться, что прошлое больше никогда не будет иметь значение.
— А ты тоже… со всеми? — прошептала я, злясь на то, что не могу нормально сформулировать свой вопрос, а оттого придаю ему ещё больше никому не нужной пафосной трагичности.
