Помощники шерифа, проделав охватывающий маневр, встали справа и слева от приезжего. Поймав взгляд начальника, ощупали бока и карманы неизвестного, но оружия не нашли.
— Мы у нас в краях… — завел Юго, слезая с табурета: ему, видимо, не понравились действия шерифа.
Вот теперь незнакомец в первый раз позволил себе почти откровенно улыбнуться. Но не сказал ни слова, не встал, сохранял полное спокойствие.
Брукс смутился: он не знал, как подступиться к нему.
— Поедете со мной.
— Если захочу.
— Не захотите — все равно поедете.
— Нет, только если захочу. Час закрытия баров еще не наступил, и выпить стакан пива в этом заведении не преступление, даже не проступок.
В глуховатом голосе приезжего, как в крике некоторых птиц, было что-то неуловимо неприятное.
— Он прав, — поддержал Юго, пытаясь вклиниться между неизвестным и полицейскими.
Его без разговоров отпихнули.
— Лучше не будем спорить, — проворчал Кеннет Брукс, хотя и не очень уверенно.
Незнакомец выгреб мелочь из кармана, отсчитал и положил на стойку то, что был должен за пиво.
Потом соскользнул с табурета, неторопливо застегнул пальто, взял чемоданчик и поправил шляпу, чуть-чуть сдвинув ее на затылок.
Все опять подивились его странной походке: он шел к двери, слегка выбрасывая левую ногу вбок. Один из полицейских опередил его и повернул дверную ручку.
Он вышел на тротуар, и снежинки ореолом завихрились вокруг его головы. У бара столпилась кучка прохожих, но незнакомец не удостоил их вниманием.
Он сунул голову в приотворенную верь и, ни к кому в отдельности не обращаясь, выразительным голосом бросил:
— До скорого!
Наутро все случившееся утратило прежнюю весомость, начало казаться чем-то нереальным: осталось лишь ощущение неловкости, карикатурности, и участники разыгравшейся сцены старались не думать о ней, стыдясь первых своих впечатлений.
Расчищая от снега дорожку перед баром, Чарли силился подавить в себе неприятное воспоминание о минувшем вечере. Как всегда зимой, в зале стало под конец слишком жарко, в воздухе, окутав головы, повис густой дым. Какой это бражник сказал, что пьяницы в нимбе голубоватого табачного дыма выглядят прямо как апостолы? Выпито было много; люди, как и следовало ожидать, разгорячились, наговорили друг другу такого, чего лучше не повторять при утреннем свете.
В час ночи, когда Чарли закрыл бар, снег валил вовсю. Он уже покрывал асфальт густым слоем, хотя ноги все еще оставляли черные следы. Снегопад продолжался почти всю ночь, и толщина снежного покрова достигла пяти дюймов. К утру белый безмолвный город выглядел так, словно вы смотрите на него сквозь газовую вуаль.
Ветра не было вовсе. Там и сям еще падали мелкие хлопья; иногда с крыш, мягко шлепаясь о землю, сползали целые сугробы. Струйки дыма мирно тянулись к небу, откуда сочился однообразный, словно приглушенный свет.
Вечером Чарли не пил. Он вообще не пил, разве что капельку джина, да к тому же не раньше, чем закроет на засов дверь за последним клиентом. Тогда он выходил из-за стола, садился на один из высоких табуретов, наливал себе рюмку и, потягивая спиртное, просматривал газету. Это было для него разрядкой.
Около десяти вечера, уступив настояниям собравшихся, он позвонил шерифу Бруксу, своему приятелю и клиенту, но тот чуть не отшил его.
— Есть что-нибудь новенькое? — осведомился Чарли, одновременно пытаясь утихомирить Юго, горланившего песню на родном языке.
— Когда будет, сам позвоню, — лаконично отозвался шериф, но, видимо пожалев о своей резкости, все-таки добавил: — Пока — ничего.
В эту минуту Брукс, вероятно, допрашивал задержанного, и кто-то из завсегдатаев бара принялся, не скупясь на детали, рассказывать истории о допросах «третьей степени»[20], вычитанные в романах с продолжением.
Транслируя последние известия, радио всякий раз возвращалось к убийству Мортона Прайса. Однако лишь в полночь, заканчивая передачи, оно объявило, что полиция вышла на след преступника.
Не намекало ли оно на приезжего? Может быть, он все-таки сознался? Или Кеннет Брукс раздобыл улики?
За несколько минут до закрытия Чарли опять позвонил шерифу:
— Кеннет? Всего одно слово — он?
— Ложись спать, Чарли, и не лезь ко мне со своими выдумками.
Сегодня воскресенье, большинство лавок закрыто. Бильярдная, что напротив бара, заработает только в час. Однако в кафетерии на углу уже кормят первым завтраком.
На Холме за рекой жидкий колокольный звон в католической церквушке. Она всегда первой сзывает своих немногочисленных прихожан, и сейчас они, зябко поеживаясь, наверняка бредут по улицам к заутрене. В протестантских храмах служба начинается попозже — не раньше десяти.
Сейчас почти во всех домах время яичницы с беконом, кофе, шлепанцев, халатов и споров, кто первый займет ванную.
Мальчишки в кварталах на Холме наверняка уже катаются по прихваченному льдом асфальту наклонных улиц, а Дуайт О’Брайен с первым светом отправился на своем маленьком трескучем самолете в горы, где у него охотничий домик.
