Три круга Достоевского полностью

Но не каждый человек знает свою силу. Люди ориентируются не на те жизненные ценности. Человеку надо показать пример. В этом долг знающего истину и сильного.

Кириллов и готов исполнить долг. «Понимаешь теперь, что все спасение для всех — всем доказать эту мысль. Кто дока­жет? Я! Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога, и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал — есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам. Если сознаешь — ты царь и уже не убьешь себя сам, а будешь жить в самой главной славе. Но один, тот, кто первый, должен убить себя сам непременно, иначе кто же начнет и докажет? Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я еще только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие. Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие. Человек потому и был до сих пор так не­счастен и беден, что боялся заявить самый главный пункт свое­волия и своевольничал с краю, как школьник. Я ужасно несчас­тен, ибо ужасно боюсь. Страх есть проклятие человека... Но я заявлю своеволие, я обязан уверовать, что не верую. Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Только это одно спасет всех людей и в следующем же поколении переродит физически; ибо в теперешнем физическом виде, сколько я думал, нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Я три года искал атрибут божества моего и нашел: атрибут божества моего — Своеволие! Это все, чем я могу в главном пункте показать непокорность и новую страшную свободу мою. Ибо она очень страшна. Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою» [10, 471 — 472].

Кириллов говорит, что он человек, он не лишен чувства стра­ха, но способен преодолеть страх и показать силу человека. Он не зовет за собою всех к самоубийству. Он учит оставшихся достойно жить. Готов поставить эксперимент на себе, как медик, прививающий себе какую-то болезнь. Но1 без всякой надежды на физическое исцеление.

Его понимание пользы совсем иное, чем у Петра Верховенского. Главное для него — польза для других. Он не забывает и себя. Но то, в чем он видит пользу для себя, с точки зрения верховенских, — совсем и не польза. Ибо польза для Кирилло­ва — отдать свою жизнь ради обновления человечества.

Теория Кириллова — это гимн человеку, признание высоты человека. Провозглашение идейности человека.

Могут сказать, что в этой теории свобода внутренняя проти­вопоставлена внешней. Я не вижу здесь противопоставления. Одно другое не подменяет. Достоевский просто берет для ис­следования лишь одного вида свободу. А что взять — это право автора. Здесь я вижу утверждение человеческого духа, противо­поставление идейности и безыдейности. Здесь утверждается, что при любых преобразованиях начинай с себя. Прежде чем судить и преобразовывать других, посмотри на себя — судья ли ты, можешь ли ты, по своим качествам, судить других. Берясь за воспитание и преобразование других, взгляни на себя — не играешь ли ты на понижение, не понизишь ли ты уровень лич­ности того, в судьбу которого намерен вмешаться. Здесь поло­жение такое же, как в сообщающихся сосудах. Если уровень личностности воспитуемого и воспитателя равны, то будет полный застой. Если уровень воспитателя выше уровня воспитуемого, то процесс воспитания может дать что-то положительное. Но если уровень воспитателя ниже уровня воспитуемого, то прежде чем учить, подумай, откуда и куда возможно течение. И если не го­тов поменяться местами, то остановись, хотя бы остановись. Сде­лай себя достойным твоих воспитуемых. Этому учит Кириллов в своей теории..

В мыслях Кириллов постоянен. Похвально. Но этого мало. Дающий теорию должен быть нравственно способен сам провести ее в жизнь. Кириллов и здесь, в основном на высоте. Он, любя­щий жизнь, уходит из нее. Способный бояться, он в последний момент допускает колебания, но дело свое делает. Он считает, что любить жизнь и уйти из нее по своей воле — вполне совме­стимо. В разговоре со Ставрогиным Кириллов развивал на тот счет свои мысли: «Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смер­ти нет совсем.

  — Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?

  — Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.

  — Вы надеетесь дойти до такой минуты? -Да.

— Это вряд ли в наше время возможно... В апокалипсисе ан­гел клянется, что времени больше не будет.

— Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.

  — Куда же его спрячут?

  — Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.

  — Старые философские места, одни и те же с начала веков...

  — Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда! — подхватил Кириллов...» [10, 188].

Кириллов достиг остановки времени для себя. Он достиг вер­шин личности, превзойти которые уже нельзя, дальнейшее раз­витие личности невозможно. Он не дожил до такого момента для всех. Ибо для этого-то он и должен был уйти.