Три круга Достоевского полностью

Кириллова съела идея. Плохо? Если идея ложная, негуман­ная, чужая, воспринятая не критически, то очень плохо. Но героя съела его собственная идея. Выношенная, глубокая, вечная. Веч­ная, пока жив человек. А человек жив, пока жива эта идея.

Но практическое осуществление идеи не совсем совпадает с самой идеей. Жизнь дала наслоения на идею. Идея деформиро­валась. Способный ради доказательства свободы человека по­жертвовать собою герой в какой-то мере запродал себя людям, очень далеким от него, по своим идеалам, людям безыдейным. Он готов убить себя, «когда скажут». Это уже снижает образ. Конечно, в руках других находится лишь время самоубийства, а не само самоубийство. Но все же это поправка к теории, крае­угольным камнем которой является свобода человека. Ратуя за свободу, будучи готовым ради нее пожертвовать своей жизнью, Кириллов попутно помогает противникам свободы. Людям, его не достойным. Людям, которых не терпит. Людям, сеющим в обществе несвободу.

Правда, тут есть одна глубокая мысль: я силен, могу вынес­ти и такое, могу взять на себя и чужие грехи. Но все же...

Кириллов надеется, что правда о нем пробьется, люди узнают истинные мотивы его эксперимента. Но зачем же уводить людей, ищущих истину, в сторону от нее?

Возникла ситуация, в которой трудно судить, по доброй ли воле или по принуждению уходит герой из жизни.

Кроме того, в минуту торжества его философии он не один, около него Петруша. «Мне только одно очень скверно, что в ту минуту будет подле меня гадина, как вы» [10, 426]. Это Кирил­лов говорит Верховенскому. А ведь мог бы избежать такого при­сутствия.

Связав себя с Верховенским, Кириллов имеет три выхода. Первый — убить Петрушу. Не годится. Герой на это не способен. Это лишь по теории Петруши — шаг разумный. Кириллов не мог опуститься до Верховенского. Спас бы общество от негодяя? Но у него иной путь спасения общества. Каждый через себя, а не через других.

Второй путь — его убьет Верховенский, если он откажется от самоубийства. Реально. Третий — самоубийство.

Кириллов пошел третьим. Конечно, не только под давлением внешнего. Это единственно возможный путь для героя, каким он читателю представлен.

Кириллов убил себя. И стал богом. Правда, перед этим он совершил поступок далеко не божественного плана — он уку­сил грязный палец Петруши.

Произошла накладка на образ. Она была обусловлена дефор­мацией идеи. Достоевский снизил образ и не дал Кириллову развернуться на практике с такой же силой, с какой он проявил себя в теории.

Я предпочел бы видеть Кириллова вне среды верховенских, или в их среде, но вне связи с ними. Этот герой вполне мог бы быть главным в каком-то особом романе.

Отношение героев «Бесов» к Кириллову различное. С точки зрения Петруши, он просто глуп, не понимает смысла жизни. У Алексея Иилыча действительно иное понимание смысла жизни. Хроникер считает его сумасшедшим. Он действительно находится за пределами «здравого смысла». Но здрав ли «здравый»-то? Ли­путин говорит Кириллову: «Хорошо вам, Алексей Нилыч, крити­ковать, когда вы во всем себя устраняете» .[10, 82]. По Липутину, Кириллов пассивен, бездеятелен. И это плохо.

Но бездеятельность (внешняя) Кириллова деятельнее вредной деятельности Липутина. Кириллову действительно хорошо, но совсем не в духе липутиных.

«Кириллов. Он прекрасен, ему не вколотите в голову, что он более вреден, чем полезен» [ЛН, 83, 298]. Это Достоевский по­мечал в записной книжке. Запись правильна. Не знаю, начал ли Кириллов строить мост, но своей теорией и практикой он построил нового человека. Может быть, Кириллов в чем-то оши­бался. Но и ошибаться он мог только искренне, что в век де­фицита искренности само по себе ценно.

Кириллов прекрасен. И если мы на него порою сетуем, то, может быть, и по той причине, что сами не способны жить по тем принципам, которые установил для себя этот герой. Мы не только не способны ради идеи на то высшее, что сделал Кирил­лов, но не способны даже на ту мыслительную работу, которую он проделывал за ночным чаем. Ночью мы спим. Спит и наша совесть. Если б только ночью...

Позднее, в одной из последних своих записных тетрадей Дос­тоевский писал: «Мне говорили, что Кириллов не ясен» [ЛН, 83, 444].

Неясность образа такой силы тревожила Достоевского. Кому не ясен? Что в образе не ясно: теория или накладка на ее прак­тическое осуществление? Не раскрыл этого писатель.

Позднее автору предоставилась возможность разъяснить образ Кириллова. Не прямо, а косвенно. В «Дневнике писателя» Достоевский сообщает о двух самоубийствах, а затем помещает глубокую философскую статью «Приговор». В ней — рассуж­дение материалиста-самоубийцы.