Писатель не принимает узость в науке. Он, стоящий за связь науки и практики, однако, против чисто прагматического подхода к науке. Отмечает, что чисто утилитарный подход исключает исследование проблем гуманитарных, исключает широту взглядов,. а тем самым и не приносит ожидаемых утилитарных результатов. «Там, где образование начиналось с техники (у нас реформа Петра), никогда не появлялось аристотелей. Напротив, замечалось необычайное суживание и скудость мысли. Там же, где начиналось с Аристотеля (renessanse, 15-е столетие), тотчас же дело сопровождалось великими техническими открытиями...» [ЛН, 83.. 312]. Эта запись в тетради отражает очень верную мысль.
Научная деятельность способствует глубокому познанию явлений, человека. Но тут Достоевский признает и ограниченность науки, считая, что наука не сможет постичь всей сложности человека и разрешить всех сложных проблем человеческого общежития. Наука, в частности, не способна «определить
Интересный разговор по этому поводу происходит в «Идиоте». Рассматривается вопрос, что несет наука (и промышленность) человечеству. С точки зрения рационалиста Птицина, всеобщую солидарность и равновесие интересов. Другой герой, Лебедев, приводит разные точки зрения. Первая — «слишком шумно и промыш-ленно становится в человечестве, мало спокойствия духовного» [8, 311]. Вторая — «пусть, но стук телег, подвозящих хлеб голодному человечеству, может быть, лучше спокойствия духовного» [8, 312]. Далее Лебедев высказывается сам: «Не верю я, гнусный Лебедев, телегам, подвозящим хлеб человечеству! Ибо телеги, подвозящие хлеб всему человечеству, без нравственного основания поступку, могут прехладнокровно исключить из наслаждения подвозимым значительную часть человечества, что уже и было...». И продолжает: «...уже был Мальтус, друг человечества. Но друг человечества с шаткостью нравственных оснований есть людоед человечества...» [8, 312].
Глубокая мысль Лебедева принадлежит самому автору. Сама
Эти размышления глубоки не только и не столько для времени Достоевского, сколько для настоящего времени, обнажившего необходимость нравственных начал. Во времена писателя возможности науки привести мир к краху были весьма ограничены. И, видимо, поэтому опасения Достоевского за судьбу основанного только на доводах науки мира воспринимались некоторыми как выступления против науки.
Писатель был глубоко уверен, что мысль, согласно которой наука способна разрешить все человеческие проблемы, есть временное заблуждение мысли. Человечество должно будет вернуться к нравственности, чтобы спасти себя, если не будет поздно. Отвергнув нравственность, человечество испытает много бед и невзгод. Зайдет в своем развитии в тупик. И вынуждено будет вернуться к нравственности, к чувству любви. Наука дает лишь возможность для движения человечества. Нравственность же есть поводырь при этом движении.
Размышляя о том, что Россия не менее просвещена, чем Запад, хотя наука в ней развита слабее, Достоевский писал: «Но ведь под просвещением я разумею (думаю, что и никто не может разуметь иначе), — то, что буквально уже выражается в самом слове «просвещение», т. е. свет духовный, озаряющий душу, просвещающий сердце, направляющий ум и указывающий ему дорогу в жизни» [1895, 11, 473].
Этот духовный свет и есть нравственность.. Ее писатель связывает с Христом. А Христос — это религия. Теоретическая деятельность не исчерпывается научной, а включает в себя и религиозную.
Религиозная" деятельность человека может базироваться на разных посылках. На посылках мистического понимания религии и понимания религии как гаранта нравственности. От мистического понимания религии Достоевский очень далек, и несостоятельность обвинений его в мистицизме хорошо доказана всем его творчеством, в том числе и черновыми записями, недавно опубликованными.
Религиозную деятельность Достоевский рассматривает как поиск нравственности. Забота Достоевского о боге есть забота о поддержании нравственных идеалов.
