И пока каждый на земле не получит сполна за свою жизнь, будет существовать религия. Она — реакция на попранную справедливость. Об этом Достоевский говорит, касаясь любви народа к Зосиме: «О, он отлично понимал, что для смиренной души русского простолюдина, измученной трудом и горем, а главное, всегдашнею несправедливостью и всегдашним грехом, как своим, так и мировым, нет сильнее потребности и утешения, как обрести святыню или святого, пасть пред ним и поклониться ему: «Если у нас грех, неправда и искушение, то все равно есть на земле там-то, где-то святой и высший; у того зато правда, тот зато знает правду; значит, не умирает она на земле, а, стало быть, когда-нибудь и к нам перейдет и воцарится по всей земле, как обещано» [10, 9, 41 — 42].
Это — гимн безумцу, навевающему сон. Но в тех условиях, когда нет иной дороги. Дорога, конечно, лучше. Но надо показать ее, прежде чем обругать и разрушить сон. При бездорожье религия облегчает существование человека.
Но если справедливость на земле восторжествует, то будет ли это означать, что близка смерть религии? По Достоевскому, нет. Это лишь будут условия для смерти официальной религии. Религия как нравственность бессмертна. Одной наукой, одним «реализмом» человек не проживет. «Реализм есть ум толпы, большинства, не видящий дальше носу, но хитрый и проницательный, совершенно достаточный для настоящей минуты» [ЛН, 83, 213]. Для минуты. У человека же есть и вопросы, выходящие за пределы данного момента. У него есть вопросы о вечном. Во многом они обусловлены смертностью человека.
Человек боится исчезнуть без следа. Исчезнуть — это еще ничего. Но без следа — это страшно. И в этом случае кто-то должен снять напряжение. У слабых. Сильные проживут.
Человеколюбие религии, по Достоевскому, проявляется и в провозглашении равенства неравных по своей сути людей. «В христианстве, в настоящем христианстве, есть и будут господа и слуги, но раба невозможно помыслить. Я говорю про настоящее, совершенное христианство. Слуги же не рабы» [1895, 11, 489 — 490]. Это высказанная в конце жизни мысль была выношена. Природа дает не всем одинаковые способности. И каждый занимает свое место. Не равное место. Равенство — в уважении каждого места и каждого человека как такового.
Достоевский показывает положительную роль религии в развитии человечества в целом. На слова Федора Карамазова, в которых выражено желание повесить выдуманного бога, Иван отвечает голосом самого автора: «Цивилизации бы тогда совсем не было, если бы не выдумали бога» [10, 9, 171].
Достоевский отвечает и тем критикам религии, которые указывали на ее неспособность излечить общество от его болезней. Он ссылается на то, что не так уж много было в мире истинных христиан. А кроме того, на запущенность самой болезни. Но и это не главное. Главное в неправомерных ожиданиях лечения откуда-то извне. А начать-то надо с себя. Верят в какое-то чудо, как верили в него при смерти старца Зосимы. А тело старца оказалось подвластно тлению. Отсюда — безверие: не святой, значит. Ибо у тел некоторых умерших святых «осязалось явственно благоухание». Ожидающие благоухания от тел усопших не понимают сути религии Достоевского. Все — от себя, а не от чудес. Чудо в тебе. Извне его не жди. В этом суть его религии. Опирающиеся на рассуждения не всегда понимают эту суть и ждут внешнего чуда. Мысль эта была выражена устами князя Мышкина: «...сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то, тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы. И вечно будут
Суть религии Достоевского — в гуманизме. Религиозный человек, по писателю, гуманен, светел, спокоен. Безбожие — суета, тоска, мрак.
После утери бога, после утери нравственности теряется все, и, как часто повторяется в черновиках к «Подростку», «игра двух лавочников в шашки бесконечно умнее и толковее всего бытия и вселенной» [ЛН, 77, 70]. А потому Достоевский, так же как и известный «старый грешник» XVIII века, считает: «...если бы не было бога, то следовало бы его выдумать» [10, 9, 294]. Только он редко обращался к богу выдуманному, а больше к тому, что должен быть внутри каждого человека. И в словах из записной тетради: «Нет, бога слишком трудно искоренить» [ЛН, 83, 454] прежде всего выражена вера в человека, неспособного искоренить свою нравственность.
