Сегодня по миру, в том числе и по его частям, именуемым социалистическими, как будто разъезжает Петруша Верховенский и отсекает, и сеет «бесовство» как семена социализма. «Бесовство» дает всходы, превращаясь из семейной традиции Виргинских (там все были «бесами») в традицию больших человеческих общностей. Написать сегодня роман «Бесы» (беру идею, а не ее художественное воплощение) не так уж трудно. Материала предостаточно. Но увидеть суть и будущие размеры «бесовства» сто лет назад — это дано не каждому. Надо было видеть сквозь толщу будущего. И Достоевский видел. В зародышевом явлении своего времени, нечаевщине, он увидел чудовищнейшую суть замаскировавшегося под человечность человеконенавистничества будущего. Почти все «бесы» списаны как будто с сегодняшних прототипов. В конце жизни Достоевский писал: «В «Бесах» было множество лиц, за которые меня укоряли как за фантастические, потом же, верите ли, они все оправдались действительностью, стало быть, верно были угаданы» [П, 4, 53]. Уже практика того времени подтвердила алгебраичность образов. Времена последующие укрепили это подтверждение.
У Достоевского было глубокое предчувствие неминуемого на-. ступления социализма, его победы. Пророчество его в этом аспекте поразительно. Но его прогноз был направлен на Европу. Писатель считал, что Европу трудно спасти от духа социализма. А дух этот злой. И несет он миру конец. Несет то, что увидел Раскольников в уже рассмотренном выше сне. Там он видел будущее человечества. Язва, моровая язва идет на мир. Души людей заражены идеями человеконенавистничества. Признается верной лишь своя точка зрения, проявляется нетерпимость ко всему, хоть сколько-нибудь за нее выходящему. Суждения выносятся безапелляционные, на основе сознания собственной непогрешимости и права судить. Чудовищное разъединение людей прикрыто ширмой псевдоколлективизма. Дело забыто ради слова. Да к тому же ложного. И все это не только в индивидуальном, но и в общественном сознании. И на этом зловещем фоне моровой язвы слабо, в силу их малочисленности, видны люди, способные противостоять эпидемии и обновить человечество.
Такой прогноз вытекал у Достоевского из предположения торжества верховенщины в социализме. Это торжество людей, ни о чем не задумывающихся, живущих в плену догм устаревших, да м никогда не бывших верными. Это торжество людей, всерьез считающих, что лучшее средство от перхоти — гильотина, людей, уповающих на топор как универсальное средство решения всех социальных проблем. Это торжество людей, понимающих свободу как право на бесчестье, забывших благородство, снисхождение и жалость. Эти люди не выдуманы Достоевским. И существовали онк не только в девятнадцатом веке.
Это торжество околокультурных людей, проводящих колоссального масштаба «культурные революции», низводящих тем самым культуру до бескультурья. Провозглашающих низведенное вершиной культуры. Это торжество людей, словарь которых отдает кровью («недорезанные» и т. п.), людей, считающих, что лучшее опровержение изложенных в книге мыслей — как минимум, запрет, как максимум костер. Людей, создающих человеческий муравейник и провозглашающих его вершиной социального совершенства. И наконец, это торжество людей, объявляющих всю совокупность перечисленного прогрессом, связавших понятие прогресса с собою. Это сверхчеловеки по претензиям и дочеловеки по способностям.
Выдуманы ли они Достоевским? Конечно же, нет. Как я уже сказал, они живы и сегодня. Своими экспериментами они многое осветили. И прежде всего себя. Себя собою. Если, конечно, темное может светить. Сеющих моровую язву вынесло на поверхность. И мы их увидели.
Но был на земле человек, который увидел их сто лет назад, при их зарождении, увидел в марте 1870 года, когда он начал писать свой роман «Бесы». Он ничего не выдумал. А говорил правду, которая, однако, была пострашнее лжи. Он ни на кого не клеветал, просто не исходил из созданных для самооценки стереотипов прогрессивности. Выносил стереотипы на свет, рассматривая» явления по существу, а затем уже прикладывал их к понятию прогресса. Не все соответствовало. Но вина ли в этом того, кто сопоставлял? Путь таких «прогрессистов» четко определен автором уже эпиграфом к роману, где есть слова: «сбились мы». Сбились. А потому-то и так велика цена экспериментов. Даже не цена, а издержки, ибо куплен-то нуль.
Можно, конечно, упрекнуть художника за то, что он не показал других преобразователей, с набором иных качеств, ведущих мир не к мору, а от мора. Но будем судить об авторе не по тому, о чем он не написал, а по тому, о чем он написал. Ибо автору, и только ему, принадлежит право выбора тех аспектов действительности, которые его больше волнуют. Достоевского больше всего волновала тупиковая ветвь преобразований, ветвь, ведущая к мору.
