Три Л полностью

Спросил он вроде бы вежливо, но истинный смысл вопроса был совсем другим: «Зачем вы её сюда привели?» Лев Борисович понял это и ответил довольно громко:

– Нет, спасибо. Продолжайте наблюдение, мы уже уходим.

На звук его голоса фигура в родильной камере обернулась, и Лена увидела бледное лицо в ореоле казавшихся совсем тёмными волос: закрытые глаза с длинными ресницами и радостная улыбка узнавания, улыбка не куклы, а разумного существа, человека. Наверное, именно тогда девушка и полюбила его, увидев в том, чью внешность лепила совсем недавно, не идеал красоты и не несчастного раба, а личность, пусть пока и не осознающую себя полностью.

Лена настояла на том, чтобы присутствовать при рождении Лепонта. Этот процесс был долгим, сложным и, что понятно, отчасти напоминал обычное рождение. Тело с помощью манипуляторов освободили от костюма-сетки, разместили горизонтально, чтобы оно не пострадало от непривычной ещё силы тяжести, затем начали откачивать из камеры жидкость. На это ушло больше получаса, а потом ещё пришлось ждать, пока тело немного обсохнет. Потом его через открытую теперь стеклянную панель перенесли на каталку. Лицо парня быстро покрывалось тонкой, словно высохшая яичная маска, сразу же растрескавшейся плёнкой – раньше она предохраняла Лепонта от непроизвольного глотания жидкости и не давала открывать глаза. Едва плёнка высохла и рассыпалась, от тела отсоединили силиконовую «пуповину». Лишённый кислорода организм стал бороться за жизнь, заработали лёгкие, парень хрипло вдохнул воздух, сразу же закашлявшись, и закричал. Это не был крик младенца. Лене как-то, ещё на медицинских курсах, пришлось помогать при стремительных родах, и она знала, что первый крик ребёнка – просто первый вздох. Здесь же был именно крик страха и боли, причиняемой ему всем – ярким светом, запахами, какофонией звуков, грубыми прикосновениями ассистентов, холодом каталки. Мозг Лепонта осознавал происходящее, и учёный с девушкой это поняли.

Лена помогала Льву Борисовичу устроить парня в боксе и думала о том, что он не похож на того, кого она лепила. На первый взгляд он был той, сделанной ею по заказу центра копией Лепонта, но она, помнившая каждую чёрточку лица «манекена», видела отличия: немного иную мимику, непроизвольную, незаметную в «манекене», а теперь проявившуюся небольшую асимметрию. Да и вообще всё было иным, пусть и похожим на Лепонта, но так, как бывают похожи близкие родственники. Он не был ни копией умершего манекенщика, ни копией её «болванки». И Лена радовалась этому, радовалась, что он иной, не запрограммированный, непредусмотренный экспериментом. Он был человеком.

Это его отличие, его личность проявилась сразу, но на второй день стали заметны ещё больше. И из-за этого Лена не смогла коснуться парня, чтобы сделать обычный вроде бы массаж: она должна была прикоснуться не к «манекену», а к незнакомому человеку, которого – она поняла это именно в тот момент – она любит. И тогда у неё впервые вырвались слова, которые она потом повторяла много раз: «Он – не они». Мальчишек она жалела, начинала любить, но они были детьми, а он – нет.

Вечером к ней зашёл Лев Борисович. Он часто приходил почаёвничать и поговорить о дневных делах, в основном о детях, за которых переживал так же, как и Лена. Но в этот раз он, осторожно накрыв её запястье с комом своей широкой ладонью, очень тихо спросил:

– Ты его любишь?

Лена, поняв смысл вопроса, кивнула. Учёный сделал движение, словно хотел обнять её за плечи и сразу остановился, и ещё тише сказал:

– Прости меня.

С тех пор Лена старалась никак не влиять на Лёшку и постоянно обдумывала своё отношение к нему. Девушка не воспринимала его как новорожденного, замечая во вроде бы бездумных ещё жестах и взглядах скрытое, но уже взрослое сознание, и сравнивая парня с потерявшими память. Она успела изучить статьи и по «амнезии параллельщиков», и по другим видам амнезии, знала о случаях потери навыков движения и речи при повреждениях мозга, и относилась к Лёшке как к взрослому, из-за болезни временно вернувшемуся в детство. Его поведение, капризы, радость от узнавания мира забавляли, а то и пугали её, но так, словно это происходит с другом детства. Именно так: вот они, маленькие, вместе играют в кубики, гуляют в парке, даже дерутся. Она сама тогда раздвоилась, и взрослая Лена смотрела на то, что делает Лена-девочка, и постоянно уводила эту девочку, запрещая ей общаться с Лёшкой – ради него самого.

Потом были два года без Лёшки, еле теплящаяся надежда, что он жив, и смешанная с болью радость: теперь она даже нечаянно не сможет повлиять на него, теперь он по-настоящему свободен.