— В веломагазине работаю.
— Продавцом? — удивился Лазарев.
— Нет. Там есть… ну, вроде сервиса… ремонт, техобслуживание, — он согласно кивнул, когда Лазарев показал ему на сковородку, где поджарилась вторая партия яичницы, и, словно подобрев при виде еды, добавил: — Мотоциклы тоже обслуживаем, но там другие мастера. Я только самое простое делаю, типа масло в амортизаторе поменять.
Лазарев стряхнул половинку яичницы на тарелку.
— То есть автослесарь? — уточнил он.
Кирилл рассмеялся.
— Нет, какой там… Я типа на подхвате. Ну, так… Надо же где-то работать. Научился, конечно, кое-чему.
Лазарев залил сковороду водой и спросил из-за спины Кирилла:
— А ты учился где-нибудь? Я имею в виду, кроме школы…
— Нет. Я думал, после школы в какой-нибудь колледж, но… не сложилось, короче. Надо было раньше идти, сразу после девятого, а я зачем-то в десятый класс пошёл, а потом всё как-то… Еботня всякая началась дома и вообще.
Кирилл начал жевать яичницу и замолчал.
— А армия? — вдруг вспомнил Лазарев. Как он об этом раньше не подумал? Если Кирилл уклоняется, вся затея псу под хвост. — Отмазался?
— Нет, всё честно, военник на руках. У меня селезёнка удалена.
— Серьёзно? — Лазарев встал напротив Кирилла. — Слушай… А как? В смысле, я шрама даже не заметил.
— Не туда смотрел, — подмигнул Кирилл и, встав со стула, задрал футболку. — Вот.
Даже сейчас, при ярком утреннем свете, Лазарев не сразу заметил шрам. Он был тонким и почти не отличался от кожи цветом, только более гладкой фактурой.
До него почему-то невероятно сильно хотелось дотронуться. Кирилл — непонятно, как он каждый раз это делал — угадал его желание даже раньше, чем оно возникло и стало понятным самому Лазареву. Он посмотрел Лазареву в глаза и кивнул.
Шрам на ощупь оказался чуть более жёстким, как будто под кожей была протянута ниточка.
— А почему удалили? — спросил Лазарев.
Кирилл сделал глубокий вдох — живот медленно приподнялся — и с напряжением в голосе произнёс:
— Дед избил. Давно, мне двенадцать было.
Лазарев выпрямился, хотя руку от живота Кирилла не убрал, накрыл шрам всей ладонью:
— Избил так, что…
Кирилл отвернулся, уставившись в окно, но ответил. Непонятно почему — Лазарев ведь не мог заставить его отвечать…
— Да, вот так. Лупил всем, что под руку попадалось. За дело. Я своровал. К нам из милиции пришли. Мать от деда скрыла, но потом он всё равно узнал и…
— А к деду потом не пришли? — зло спросил Лазарев.
Он представить себе не мог такого — даже за воровство. Взрослый мужик и ребёнок. Он вспоминал двенадцатилетнего Илью, и его душило от злости.
— Не пришли. Мне когда совсем плохо стало, ну, меня рвать начало, застремались все, вызвали скорую. Мать с бабкой сказали про деда не говорить, потому что… Короче, мы все на его деньги жили. Он сварщиком работал. Газовая сварка. Хорошо зарабатывал. Бабушка в библиотеке за копейки, а мать… Ну, она вообще никогда особо не работала, иногда только… А у неё мы с сестрой. Так и сказали, что если деда посадят, то нам жрать нечего будет. Я ж не дурак. Сказал ментам, что пацаны какие-то поймали и избили. У меня приводы раньше были, поверили.
Лазарев заметил, как мерное, полусонное дыхание сменилось на торопливое и порывистое — живот под его рукой вздрагивал, словно от судороги. Он начал поглаживать его — больше, чтобы успокоить, чем с какими-то другими намерениями, но потом тело Кирилла вздрогнуло и напряглось совсем иначе. Бёдра немного подались вперёд, и мальчишка задышал чаще, но уже не так зажато и надрывно…
Из одежды на нём были только футболка и трусы. Футболка и так была приподнята, а трусы Лазарев спустил. Он встал перед Кириллом на колени и, крепко, может быть, даже больно, сжимая его член у основания, взял в рот. Член на самом деле был крупным — рот сразу наполнился, а от первого же, пусть и несильного толчка Лазареву стало немного не по себе, когда головка мягко, но не очень приятно ударила в заднюю стенку гортани.
И всё равно её хотелось пропихнуть в себя дальше, облизать и заглотить глубже, всё, под корень…
Кирилл опёрся руками о край стола и послушно подставился под руки и рот Лазарева. Он не делал никаких движений — разве что непроизвольные сокращения мышц иногда чуть толкали его бёдра вперёд и вверх — и наблюдал сверху.
Лазарев уже не помнил, когда и кому он в последний раз с таким удовольствием отсасывал. Обычно, делая минет, он думал, что оказывает услугу другому; иногда, довольно редко, он думал, что это ему оказывают услугу, разрешая прикоснуться к такому красивому, возбуждающему, вкусному члену, облизать его и погрузить в себя. Сейчас он стоял на коленях перед мелким пацанёнком, шалавой, которую бы он никогда не привёл домой, если бы не пятьдесят миллионов долга, и испытывал что-то вроде восхищённой, отчаянной, какой-то слезливой благодарности.
Кирилл больше не держал футболку, и её край спустился вниз, закрыв от Лазарева живот, по которому сбоку бежал почти неразличимый шрам. Белое на белом. Маленький изъян на этом светлом, пластиково-красивом теле.
Кирилл вскрикнул и, чуть просев, словно у него подкосились ноги, кончил.
