Три лишних линии (СИ) полностью

      Кирилл перестал улыбаться, пожал плечами и отвернулся. Лазареву показалось, что улыбка, понимающая и уверенная, перебежала с губ к глазам. Кирилл выпрямил ноги, которые до того были согнуты в коленях, и положил их на подлокотник дивана, слегка потянулся и потёр пальцами босой ступни щиколотку другой ноги, задрав при этом край спортивных штанов. Движение было медленным и ленивым, только Лазарев не знал — бессознательным или намеренным. Ему безумно захотелось обхватить эти худые лодыжки, почувствовать под большим пальцем круглые выступающие косточки, пробраться в нежную, мягкую ямку, спрятавшуюся за ними, а потом провести рукой выше, приподнять штанину, обнажая ноги и ероша редкие тёмные волоски на них.

      Лазарев отвёл взгляд и уставился в клавиатуру.

      Неужели ему так мало надо?

      Он был о себе лучшего мнения. Думал, что если заинтересуется кем-то всерьёз, то это будет… Он не знал, каким будет этот человек — но чем-то большим, чем Кирилл. С ним было разве что хорошо трахаться, но он был далеко не лучшим партнёром. Для Кирилла секс был чем-то вроде взаимовыгодного обмена: один предоставляет в пользование дырку, другого качественно ебут, обе стороны кончили и довольны. Никаких особых чувств Кирилл в это не вкладывал, и когда Лазарев начинал сам целовать, лизать, гладить, говорить — делать то, что не вело прямой и однозначной тропой к оргазму — отзывался не каждый раз. Ещё он не брал в рот, хотя как раз таки его бледные, остро очерченные губы буквально сводили Лазарева с ума, доводили до жаркого, ноющего исступления, так хотелось взять Кирилла именно через это маленькое нетронутое отверстие.

      Но Лазарев — по крайней мере, раньше он так это видел — ждал от человека, с которым хотел бы быть, с которым он рискнул бы быть, не только обладания двумя возбуждающими отверстиями. И всё это шло лесом: Кирилл не мог похвастаться ни умом, ни чувством юмора, ни силой характера, ни обаянием, ни успешностью; он даже не был тем, с кем по каким-то необъяснимым причинам бывает просто уютно и хорошо находиться в одной комнате. И тем не менее он оказался тем, от которого Лазарев не мог оторваться и от которого так ждал взаимности, что сердце замирало каждый раз, как Кирилл делал или говорил что-то, что давало надежду — надежду на то, что и он сам для Кирилла был чем-то особенным, не просто одним из череды трахавших его мужиков. Лазарев так по-детски, навязчиво, неотступно и жалко хотел этого, что напрочь забывал, что просто пользовался Кириллом и что было бы ещё большей, уже в конец отвратительной жестокостью добиваться чувств к себе.

      Монитор погас, и Лазарев автоматически провёл пальцами по тачпаду. Перед ним снова появилась страница заказа билетов.

      Лазарев закрыл её. Он может поступить иначе. Возможно, так ему удастся гораздо лучше запутать следы. Он не будет ничего покупать: съездит в Москву, переправит документы Илье, а сам вернётся в Питер. Автобусы в Хельсинки ходят не по разу в день, а в более близкие от границы города ещё чаще.

      Это глупо. Это рискованно. Нужно уезжать сразу, как только он перекинет деньги за квартиру на зарубежные счета, не тянуть, не оставаться в России ни одного дня сверх необходимого. Лазареву захотелось ударить самого себя по щеке, как это делают, чтобы привести в чувство тех, кто смеётся или плачет в истерике. Он тоже был в помешательстве, в истерике, в безумном приступе чего-то, с чем не мог совладать, только не знал, плачет он сейчас или смеётся.

      Он ещё раз посмотрел на монитор, и пальцы снова легли на клавиатуру, но потом Лазарев упрямо тряхнул головой и вытащил из разъёма бело-красный токен HSBC, надел крышечку и сунул в карман.

      Он не будет заказывать билеты. Он не будет отправлять Кирилла назад в Москву. Он ещё вернётся.

      — Слышь, — позвал он Кирилла. — Я не говорил тебе, на следующей неделе, наверное, в Москву скатаюсь, дня на три-четыре. Поживёшь тут без меня?

      — Я с тобой могу, — оторвался от телефона Кирилл. — Чё я здесь делать буду в одну харю?

      — Я на поезде, придётся билеты покупать. И смысл тебе мотаться? Или не хочешь сюда возвращаться?

      Кирилл ответил не сразу, опять лениво потянулся.

      — Ну, можно вернуться.

      — Останься тогда. У тебя, тем более, друзья уже есть. Только сюда не вздумай приводить, да и вообще…

      — Что «вообще»?

      — Ничего. Ты большой мальчик, сам знаешь, что стоит делать, а что нет.

      — Мне всего шестнадцать, — пропищал Кирилл.

      — Несмешно, — процедил сквозь стиснутые зубы Лазарев.

      Потом он подошёл к Кириллу и сделал то, о чём думал ещё за столом: обхватил его узкие прохладные щиколотки и повёл руку выше, забираясь внутрь штанины. Там кожа была тёплой.

      Лазарев почувствовал, как от воспоминаний член дёрнулся в трусах, снова завертелся на полке и приказал себе думать о чём-нибудь другом. Стояк в поезде был ему совершенно ни к чему. Надо было думать о неприятном, о пугающем. Например, о Николае Савельевиче. Или о том, что пока его не было, Кирилл обнаружил пропажу паспорта.

      До квартиры Лазарев добрался во втором часу ночи. Он тихо вошёл в прихожую, закрыл за собой дверь и включил свет.