Вдруг ему почудилось: какие-то тени мелькнули за углом. Он насторожился, сделал несколько шагов, но все было тихо, и он успокоился, в который раз подумав, что надо просить перевода туда, где есть настоящее дело для солдата фюрера. Он снова подумал о котелке горячего, вкусно пахнущего горохового супа, и тут стало вдруг Рудольфу зябко. Всем существом своим ощутил молодой Кранц холод стального лезвия, прошившего его сердце. Он удивленно вздохнул и опустился на колени. Пробитое ножом сердце остановилось, но мозг еще жил, и Рудольф Кранц додумывал свою мысль о гороховом супе…
Он по-прежнему стоял на коленях, привалившись плечом к стене и опустив на грудь голову с погасшими глазами, рукоятка ножа торчала под лопаткой солдата.
Потом точными ножевыми ударами были сняты еще двое часовых, и тени исчезли в воротах элеватора.
В эту ночь жители Кенигсберга проснулись от взрыва. Они к ним привыкли, к слабым и сильным, но в этом было нечто особое… Содрогнулась земля, из развалившихся стен набитого хлебом Кенигсбергского элеватора вырвалось смраднее пламя.
Жители осажденного города слышали только взрыв, который был не сильнее, быть может, взрыва больших фугасок… Кенигсбержцы ничего не знали, но многие из них, охваченные неясным беспокойством, не могли уснуть до утра.
А утром стало известно, что взорван элеватор и в пламени погибли большие запасы хлеба…
Рапорт
Довожу до Вашего сведения, что мною предприняты первоначальные следственные действия по установлению причин и виновников диверсии на элеваторе.
Как установлено, между двумя и тремя часами ночи неизвестными лицами были ликвидированы часовые, охранявшие вход в элеватор: наружный — рядовой Кранц, и внутренние — ефрейтор Штарк и эсэсман Губер.
Взрыв произошел сразу в четырех местах, что позволяет судить о синхронной системе взрывного механизма, использованного злоумышленниками.
Сразу после взрыва начался пожар. Все попытки потушить его пресекались сильным автоматным огнем, который вели оставшиеся на месте диверсии неизвестные лица. В результате с нашей стороны потеряно восемнадцать человек, в том числе оберштурмфюрер СС Хаффнер. Шесть человек тяжело ранены.
Выстрелы продолжались до тех пор, пока не обрушилась кровля горящего элеватора.
После ликвидации пожара под обломками здания были обнаружены останки четырех человек, личность которых выясняется…
— Вот что, дорогой Гетцель, — сказал Вильгельм Хорст, — пора уходить в подполье.
— Вы считаете, что это серьезно, оберштурмбанфюрер?
— Вы чудак, Гетцель. Ведь русские у стен Кенигсберга! И если бы не самоотверженность и героизм солдат фюрера да не чрезвычайные меры, которые мы срочно предприняли, то вполне вероятно, что сейчас в этом кабинете сидел бы не руководитель восточнопрусского "вервольфа" оберштурмбанфюрер Гетцель, а какой-нибудь полковник советской контрразведки, или, как они ее называют, "Смерш" — "Смерть шпионам". Веселое название, не правда ли, Гетцель?
— Мне не до шуток, Хорст. Вы знаете, что к переходу на нелегальное положение у нас все готово. Тайники с оружием и припасами разбросаны по всей территории провинции, люди проинструктированы и ждут только сигнала.
— Считайте, что этот сигнал уже получен. Я уполномочен сообщить вам приказ обергруппенфюрера.
— Какого? — спросил Гетцель. — Моего или вашего шефа?
— Обергруппенфюрер СС Ганс Прютцман, руководитель всех отрядов "вервольф", в Берлине, а обергруппенфюрер Ганс-Иоганн Бёме находится в одном городе с вами, Гетцель… Я понимаю, что двойное подчинение вам не по сердцу, но дело-то ведь общее, мой дорогой.
— Слушаю вас, Хорст.
