И все же иногда мисс Хокинг вызывала у нее беспокойство, даже раздражение. С того первого уик-энда, когда она испытала на себе бремя навязчивой симпатии Пинки, Люси постоянно страдала от ее бесконечных знаков внимания. Без сомнения, они исходили от чистого сердца, но их избыток вызывал едва ли не головную боль! Прогулки, посиделки тет-а-тет, сентиментальная болтовня, заливистый смех, восклицания «О, вы должны, дорогая моя!» и «Но я настаиваю, лапочка моя!» – все это из-за повторения и пустопорожности чрезвычайно утомляло. Часто Люси, уставшая после долгого рабочего дня, по вечерам приходила домой с одним желанием – отдохнуть, но ее встречала возбужденная, смеющаяся мисс Хокинг в приподнятом настроении и начинала надоедать. Они ссорились, Люси шла спать, Пинки брела в гостиную, где во искупление играла медленную грустную музыку. Это был спектакль – Пинки нежно сжимала ногами виолончель, словно обнимая тело преподобного Адама Малкольма.
По временам Люси спрашивала себя: «Зачем я здесь живу? Я пользуюсь тем, что эта женщина ко мне расположена?» Но она отвергала эту мысль – это было не так. Мисс Хокинг отличалась неуемной щедростью и любила швыряться деньгами, но Люси частенько удерживала ее от расточительности. И она не была нахлебницей. Она безоговорочно оплачивала свою долю расходов за квартиру, признавая, что судьба предоставила ей исключительный шанс – жить экономно, но при этом в стильной и даже роскошной обстановке. А главное, Люси могла дать образование сыну. Да, этот аргумент перевешивал для нее все остальное, на каждое свое сомнение она отвечала, что старается ради сына.
Тем не менее бывали моменты, когда она принимала решение навсегда оставить квартиру Пинки и устроиться одной, более скромно. Несколько раз Люси была на грани этого шага, но всегда в последний момент ее сдерживало чувство долга в отношении компаньонки. В конце концов, Пинки была по-своему очень добра к ней – ее намерения всегда проистекали из чрезмерной благожелательности, которая подчас оборачивалась своей противоположностью. Кроме того, мисс Хокинг любила Питера, забота о котором была для Люси на первом месте. К примеру, именно с подачи Пинки они втроем провели счастливые каникулы в Форт-Уильяме. Она и финансировала поездку, хотя Люси тоже внесла свою скромную лепту. Люси часто вспоминала об этом путешествии – короткий поезд, вьющийся по игрушечной одноколейке среди голубых и лиловых гор Западного Хайленда; неожиданный серебряный проблеск лежащего внизу озера, окаймленного зазубренной линией сосен и безмятежного в своей седой древности; бесконечные поля вереска; солоноватый аромат торфа и папоротника; испуганный олень с опущенными рогами, бегущий прочь от паровоза; затерянные в горах железнодорожные станции с выложенными галькой названиями, защищенные насыпями от зимних сугробов, а летом яркие от настурций и огненно-красных фуксий… При этом воспоминании накатила волна ностальгии – это была родина Люси, и она любила ее. Правда, во время поездки мисс Хокинг превзошла себя в легкомыслии, щеголяя в юбке из шотландки, с перекинутой через плечо шалью, в шляпе с перьями и с дымчатым топазом размером с небольшой круглый щит. На остановках Пинки принимала живописные позы у каждого горного озера, подбоченившись и копируя манеру Флоры Макдональд[16], поскольку решила, что похожа на нее. Все это казалось Люси глупым, но Пинки была так добра к Питеру… Как-то раз, еще до поездки, мисс Хокинг извлекла из старого чулана удочку своего отца – не бамбуковую, а сделанную из настоящего гибкого железного дерева, – а также коробку из свиной кожи с множеством оперенных рыболовных крючков – некоторые из них заржавели, перья обломались, но большинство сохранило свое цветистое великолепие. Питер удил рыбу в Спине и однажды, бледный от усталости, с дрожащими от напряжения руками, притащил форель весом по крайней мере два фунта. Воспоминание о том, какое ликование было написано на лице ее мальчика, во много раз перевешивало решимость Люси съехать с квартиры Пинки, предоставив эту женщину самой себе.
Питера Люси считала краеугольным камнем своей жизни.
Когда ему вручали школьные награды, она испытывала огромное удовольствие. Невероятно, до чего сильно это действовало на нее. Невероятно было и то, какие перемены произошли с ее сыном! Она живо помнила, как все это было первый раз. Ее охватила несказанная гордость, когда Питер скромно, но с чувством собственного достоинства вышел вперед и принял из унизанной кольцами руки его преосвященства лорд-епископа Нофара серебряные часы с цепочкой за успехи в изучении Писания и кипу книг – награды за хорошие отметки по географии, правописанию и счету в уме.
– Везучий мальчик, – услышала она сказанные вполголоса слова тучной родительницы менее успешного ученика, пока Питер пробирался к своему месту в душном зале через лабиринт вытянутых ног.
